Бог Боли (ЛП)

Она прямо плачет, моя мама. Ее слезы прилипли к подбородку, и это убожество снова наполняет ее когда-то ярко-голубые глаза.
Это то, что я делаю? Ставлю тьму на место света?Разрушаю все, к чему прикасаюсь?
Эти мысли, должно быть, посещают ее с тех пор, как я очнулся в больнице. Или, может быть, с тех пор, как она узнала, что в меня стреляли, и причину этого.
Наверное, она думает, что ее недостаточно, поэтому я и хотел умереть.
— Я знаю, что не рожала тебя, но я чувствовала себя твоей матерью с того момента, как встретила тебя. День, когда ты назвала меня мамой, был одним из самых счастливых моментов в моей жизни, и я всегда, буду считать тебя своей плотью и кровью.
— Я никогда не думал по-другому. Та женщина, которая родила меня, никогда не была моей матерью, а ты — да. И тот подонок, который дал сперму, не мой отец, а папа.
Мягкий хмурый взгляд прочерчивает ее черты.
— Тогда почему ты так хотел отомстить за них?
— Я мстил не за них, а за себя. Я хотел покончить со слабой трехлетней версией себя, — я держу голову между ладонями. — Но в итоге все испортил.
— О, малыш. — Мама прислоняет мою голову к своей груди и гладит мои волосы, молча предлагая мне свою поддержку. Не знаю, из-за этого ли или из-за тяжести всех событий, навалившихся на меня, но я признаюсь во всем.
— Я хотел, чтобы она убила меня, мама. Я хотел, чтобы единственный человек, благодаря которому я чувствовал себя живым, застрелил меня. Я бы умер, покончил со всем этим, и она бы никогда не забыла обо мне. Я хотел, чтобы она не смогла забыть меня. Я хотел навсегда остаться пятном в ее жизни, чтобы всякий раз, когда она смотрела в зеркало, она видела мою тень. Я хотел преследовать ее, чтобы она не смогла быть ни с кем другим после меня. Насколько это хреново?
— Ты просто был на пике эмоций.
Ее голос мягкий, успокаивающий, в нем нет ни капли осуждения.
Потому что именно такими бывают матери.
— Нет, — я отстраняюсь и касаюсь своей груди, где находится рана. — Я все еще хочу вернуться в прошлое и заставить ее убить меня. Тогда бы я не чувствовал такой чертовой пустоты, зная, что потерял ее навсегда.
— Ерунда.
Отец прислонился к дверному проему, скрестив руки, вероятно, он слышал весь разговор.
— Нет такой вещи, как потерять кого-то навсегда, если ты приложишь к этому все свои силы. Я признаю, что хотел убрать эту чертову принцессу мафии из твоей жизни за то, что она посмела причинить тебе боль, и, кстати, я пригрозил ей, чтобы она держалась от тебя подальше. Но если она тебе нужна, действуй. Я поддержу тебя.
— Эйден, — мама вытирает глаза тыльной стороной ладони. — Как ты можешь так говорить? Если он уедет в Штаты, ее отец убьет его.
— Нет, если я буду иметь на это права, — отец поднимает бровь. — Позволь спросить тебя, Крей. Ты хочешь поехать за ней?
Я качаю головой.
— Я не могу.
— Почему?
— Нам не повезло.
— Чушь. Ты просто позволяешь страху отказа взять над тобой верх. Не знал, что у меня трусливый сын.
— Эйден! — мама снова рыгает его.
— Дело не в том...
— Тогда в чем дело? — прервал он меня. — Ты думаешь, я поверю, что ты забыл о ней, когда ты категорически отказался выдвигать против нее обвинения? Ты тогда едва говорил, но ты умолял меня не сообщать ее имя в полицию. Я не буду говорить тебе, что делать, но вот что я тебе скажу, сынок. Если ты отпустишь ее, кто-нибудь другой прилетит и заберет ее.
Горячий огонь разгорается в моей груди со смертоносностью извергающегося вулкана. Эта мысль не давала мне покоя ни во время бодрствования, ни во время сна. Образы Анники с другим мужчиной выводили меня из себя и приводили в ярость. Особенно после того, как я подслушал, как Сесилия и Глин говорили, что, возможно, ее все-таки выдадут замуж за какого-нибудь мафиози.
— Я просто... не могу простить ее родителей. Не могу. Не могу. И я знаю, как сильно она их любит.
— И ты боишься, что она выберет их, как выбрала своего брата? — спрашивает мама мягким голосом. Когда я киваю, она гладит меня по щеке. — Если она сделает такой выбор, то она не заслуживает тебя, малыш.
 
— Согласен с тем, что сказала твоя мама, — соглашается папа. — Если она не признает твою ценность или снова причинит тебе боль, ты узнаешь ее природу и сможешь жить дальше. Навсегда.
Я обдумываю их слова в своей голове, и у меня формируется безумная и совершенно извращенная идея. Я уверен, что папа поможет.
Потому что он заботится обо мне. И мама тоже.
— Спасибо, — шепчу я. —И мне жаль, если я заставил тебя сомневаться в том, что ты важна для меня. Мне повезло, что я твой сын.
Мама прижимает обе руки к груди, в ее глазах блестят слезы.
— Ты заставил меня переживать. Сейчас вернусь. Я принесу печенье, оно должно быть готово.
Она проходит мимо папы, целует его в щеку, а затем исчезает за своими творениями.
Папа занимает ее место и берет одну из странных на вид вещей, которые она принесла ранее.
— Это мама сделала, — предупреждаю я.
— И некоторые из них нужно съесть, иначе она будет грустить.
Он даже не вздрагивает, когда хрустит тем, что должно быть кексом.
— Она никогда не хотела научиться готовить, пока не узнала, что ты так любишь еду. Она очень старалась, чтобы ты ее принял.
Я беру булочку, но папа качает головой.
— Ты болен. Я съем их.
— Даже не пытайся быть крутым. Я не настолько болен и могу справиться с этим. В конце концов, она приготовила их для меня, — я поморщился от переизбытка еды.
— Ты слышал, что она влюбилась в меня с первого взгляда? То, чего не было ни с тобой, ни с Илаем?
Он сужает глаза.
— Ты получаешь поблажку за то, что болеешь.
— Это значит, что я важнее вас двоих.
— Не дави на это. И перестань изображать Илая, или я тебя отшлепаю. Больной ты или нет.
— Я принесла печенье!
Мама вбегает обратно с печеньем, которое похожими на убитых Смурфиков.
Мы с папой стонем, но съедаем все до последнего кусочка.
А та идея, о которой я думал раньше? Она становится все более реальной с каждой секундой.
  
Глава 33
 
Анника 
Странно, как может идти время и одновременно оставаться на одном и том же месте. Именно так я чувствую себя с тех пор, как меня привезли обратно в Штаты.
Прошел целый месяц.
Месяц убеждения себя вставать с постели каждый день. Я заставляю себя, разговариваю со своим отражением в зеркале и изо всех сил стараюсь не погрязнуть в самых темных уголках себя.
Я так стараюсь не думать о том, что я оставила на острове Брайтон и как отчаянно я жажду вернуться.
Даже если это невозможно. Даже если мне будет больно.
Мы с Крейтоном должны быть точками, которые никогда не пересекались. Мы бы и не пересеклись, если бы не мой отвратительный характер.
Если бы не моя настойчивость, болтливость и попытки понравиться всем.
Если бы не мое ядовитое любопытство и глупая решительность.
Это все я, я и я.
Именно поэтому я должен быть той, кто все исправит и пойдет дальше.
Я бы не сказала, что мне это удалось, но то, что я здесь, с моими родителями, Яном и другими, конечно, помогает. Я снова занялась балетом и регулярно хожу на тренировки, а потом стала волонтером в приюте, который курирует мама.
Таким образом, когда я возвращаюсь домой, бываю слишком измотана, и мне ничего не останется, кроме как спать, верно?
Неправильно.
Ночное время — самое худшее. Именно тогда мои демоны выходят наружу, и я превращаюсь в клубок неровных граней и подавленных эмоций.
Когда тоска и невозможные чувства, которые мне успешно удается держать в тайне весь день, превращаются в летучих мышей и взрываются в пещере моей груди.
Как сейчас.
Обычно я принимаю таблетку и заставляю себя заснуть. Но не сегодня.
Сегодня я хочу позволить боли просочиться внутрь меня, чтобы я могла почувствовать каждую плеть, каждый хлыст и каждый удар.