Мама тебя любит, а ты её бесишь! (сборник)

– Мам!
– А?
– Вот ты – когда была маленькой – ты мечтала стать знаменитой?
– Я?.. Я не мечтала. – Мама от книжки не отрывалась.
– Почему?
– Я не мечтала, я была уверена, что стану. – Книжка продолжала быть интересней разговора.
– Ну?.. И ведь не стала? – провоцировала я.
– Ещё всё впереди. Какие мои годы?
Мне-то казалось, что уже поздновато.
– А… кем? Ну, то есть в какой области ты собираешься стать знаменитой? Как кто?
Мама от книжки, наконец, оторвалась и посмотрела на меня в упор.
– Как это – как кто? Как мать гениального ребёнка, естественно.
– То есть как моя?
– Ну да. Но вообще-то, дорогая, «быть знаменитым – некрасиво… Не это поднимает ввысь. Не надо заводить архива, над рукописями трястись…».
Нашла, тоже мне, кого в пример привести, и опять углубилась в книгу.
– Хорошо ему было, Пастернаку, рассуждать, когда он уже и так был знаменитый поэт и Нобелевку ему присудили!
Мама поняла, что почитать ей не дадут, и рассердилась:
– Не спорь с классиками, а покажи, на что ты сама способна. И знаешь, хорошо бы ты не просто стала знаменитой (знаменитой ведь можно стать и из-за какого-нибудь скандала), а хорошо бы ты попутно приобрела какую-нибудь стоящую профессию – и вот в ней уже прославляйся, сколько душе угодно!
Я поняла, что добилась внимания, и воодушевилась:
– А ты как думаешь – где надо начинать пробовать себя?
– Там, где тонко.
– Как это?
– Ну, где тебе легче всё даётся.
Я уже знала, что, например, музыка мне даётся не очень. Пока я учила аккорды к песням – всё было отлично, но когда выяснилось, что ещё существует сольфеджио и прочее такое – я поняла, что стать великим композитором у меня не хватит никакого терпения. И в первом классе, когда училась на фортепиано, и после, когда училась играть на гитаре. На гитаре вообще не заладилось, потому что учительница выбрала меня в конфидентки и мы всё время говорили про любовь.
Поправляя мне постановку пальцев, она спрашивала:
– Как ты думаешь, если мы с ним видимся раз в неделю – это любовь?
Она была уже пожилая и довольно полная дама, и, по моим тогдашним представлениям о мировой гармонии, ей любовь вообще уже не полагалась. Поэтому, раз кто-то с ней виделся раз в неделю – и после, придя на занятия, она светилась, как сто тысяч солнц, наверное, это была любовь. И я честно говорила:
– Да.
И она у меня классику не спрашивала, а учила петь «Шаланды, полные кефали…» и всякое такое же.
Мы самозабвенно на два голоса распевали «Мой костёр в тумане светит», особенно то место, где «Вспомяни, коли другая…».
Потом я приходила домой, демонстрировала маме свои успехи. Мама тоже любила петь, поэтому «Шаланды» ей были ближе всяких там классических упражнений, и она считала, что я правильно учусь, хотя я знала при этом всего три аккорда. Но маме казалось, что и это хорошо, и это уже какое-никакое искусство. Так я и осталась на всю жизнь с тремя аккордами и с «Шаландами». Для хорошего настроения мне, в принципе, хватает. Но в смысле «знаменитости» это получился несомненный прокол, потому что ведь с такими знаниями знаменитой можно быть только в пределах собственной кухни.
После неудачи с музыкой я ринулась в спорт. У нас в классе самая стройная девочка была Ленка Леонова, потому что она занималась художественной гимнастикой. Она всегда ходила так прямо, как будто кол проглотила.
Я попросила – Ленка взяла меня с собой на занятие.
В абсолютно зеркальном зале стоял рояль. И несколько хрупких грациозных девочек выделывали под музыку всякие фигуры, которые им показывала тренерша, командуя при этом резким требовательным голосом и хлопая в ладоши:
– И‑раз, и‑два! И‑раз, и‑два!
Я крайне добросовестно повторяла за девочками все движения, но в конце урока мне объявили:
– Для нашей группы ты, к сожалению, не подходишь – мы уже ушли вперёд. Тебе надо в младшую группу.
Вечером я сказала маме, что в младшую группу не пойду.
– Почему?
– Потому что они занимаются в другое время, а без Ленки ходить скучно.
– Только из-за этого?
 
– Ты не видела, как Ленка на шпагат садится! И вообще! Я никогда не буду такой гибкой и ловкой, как она, а тогда – зачем?
– А вдруг будешь? Подумаешь – шпагат! Это дело тренировки!
Мама, по-моему, не очень понимала, о чём идёт речь. Пришлось объяснить и даже продемонстрировать:
– Да ты знаешь, как это трудно?!
Я попыталась сесть на шпагат – у меня ничего не вышло. Сидя на полу, я подняла на маму страдальческое лицо и сказала снизу вверх:
– Ты сама-то попробуй!
Мама, поняв, что всю жизнь спокойным «Обломовым» не просуществуешь, поскольку ребёнок требует активных действий, отложила какое-то редактирование, поднялась с дивана.
– Запросто.
Завидное у неё было самомнение.
Однако через минуту выяснилось, что к деланию шпагата у неё явно нет никаких данных.
– Вот видишь! – печально торжествуя, вздохнула я.
– Безвыходных ситуаций не бывает! – не сдалась мама.
Она мгновенно вскочила (я даже не ожидала от неё такой прыти при её не худенькой фигуре) и заметалась по комнате.
– Ты что ищешь? – не выдержала я.
Мама знала, что ищет. Силы жизни в ней заиграли, поскольку надо было немедленно спасать ребёнка от комплекса неполноценности. В какое-то мгновение она замерла посреди комнаты, что-то мучительно вспоминая, потом нырнула под свой диван, достала оттуда длинный зимний сапог и опять опустилась на пол. Одну ногу она оттянула, как в шпагате, а другую согнула в коленке и приставила к коленке сапог – носком вперёд.
– Чем не шпагат?
Я вздохнула, подошла к маме, обняла её и поцеловала.
– Можно, я не буду гимнасткой? Ты не очень расстроишься?
Мама тоже вздохнула, тоже меня обняла и поцеловала, поняв, что воспитание «победности» и преодоления всяческих жизненных препятствий на этот раз не удалось.
Без уверенности в голосе она предложила:
– Может быть, тогда в артистки? Я объявление вчера прочла – набор в драмкружок у нас в жэке – на горке. Правда, в артистки мне не очень нравится.
– Почему?
– Да какие-то они все неприкаянные. Настоящие артистки… Одно горение ради искусства.
Мама вернулась на свой диван.
Я сходила в этот кружок три раза. На третьем занятии стали распределять роли в «Двенадцати месяцах». И мне вместо Королевы или на худой конец Падчерицы предложили играть…
– Январь месяц. Братец январь. Да? Ты не возражаешь? – Выражение лица при этом у руководительницы кружка было такое радостное, словно она угадала моё заветное желание и теперь осчастливливает – мол, видишь, какая я добрая – даю тебе роль, о которой ты так мечтала всю жизнь.
– Это который самый старый? С бородой? – сделала я слабую попытку сопротивления, в воображении уже видя, как выводится на моей театральной карьере жирный крест.
– Но ведь и ты у нас в кружке по росту выше других, и помудрее, я бы сказала… Эта роль не простая. Ответственная роль. Сложная, интересная. Характерная! Она откроет в тебе самой много нового! Вот увидишь!
– Но у меня… голос… совсем не грубый… Тонкий совсем…
– Ничего! Надо уметь перевоплощаться! Будешь работать над собой! Вживаться в роль! Главное – захотеть!
Я, понятное дело, не захотела.
– Ну и не расстраивайся! – утешала мама. – Что это ещё за феминизм с раннего детства – самим мужиков играть?! Что это за театр, где ни одного мальчика? Нечего туда ходить!
– А куда ходить? – Я сдерживалась, чтобы не заплакать.
– Ну… Вот… Сочинения у тебя хорошо получаются. Может, в литературный кружок? И ездить никуда не надо – прямо в школе. После уроков… Вдруг ты будешь писателем… или там… поэтом…
– Да ты что! Я же как мучительно долго сочиняю! С поэтами так не бывает. Пушкин в лицее «Руслана и Людмилу» накатал одним махом! А я что?
– А как же это… Ну, когда ты учебник-то истории на стихи перекладывала… Как там?