Мама тебя любит, а ты её бесишь! (сборник)

В дверь постучали. Пора на работу. Три желания. Обещания надо выполнять. Понять бы ещё, где я буду искать вампира и чупакабру. Может, в музее Хемингуэя? А ещё спутники, да. Но они подождут.
 
Анна Хрусталёва
 
Ля-бемоль третьей октавы
 
Начать он решил издалека. И выбрал для этого, как ему показалось, самый подходящий момент: аккурат между протёртым молочным супом с брокколи (для связок полезно) и индейкой на пару (белок даёт силу, а калорий в ней чуть-чуть).
– Мама, знаешь, о чём я тут подумал? – Он постарался, чтобы это прозвучало будто бы между прочим. Чтобы мама ни в коем случае не догадалась, как долго и мучительно вызревала эта спасительная мысль. Чтобы поверила: эта мысль пришла ему в голову внезапно, вот прямо сейчас, между супом и индейкой.
Однако ничего не вышло. Голос предательски дрогнул, сорвавшись на какое-то униженное и виноватое заискивание.
Анна Михайловна, ещё мгновение назад самозабвенно отпаривавшая стрелки на его концертных брюках и жизнерадостно мурлыкавшая себе под нос арию Медеи из давно позабытой всеми оперы Луиджи Керубини, чуть утюг не выронила. Вскинула голову, ноздри тревожно затрепетали, как у гончей, почуявшей добычу.
– Что-то случилось? Ты плохо себя чувствуешь? Что-то с голосом? Сорвал? Перетрудил?!
Не дожидаясь ответа, метнулась к холодильнику, схватила пакет молока и дрожащими руками начала выливать его в кастрюльку:
– Сейчас, родной, сейчас, потерпи, сосновых шишечек тебе накипячу, завтра будешь как новенький. И Розе Петровне утречком позвоню, пусть придёт, горлышко наше посмотрит.
Господи! Опять двадцать пять! Ну почему, стоит ему сказать, что он о чём-то подумал, как мама тут же пытается уложить его в постель, обложить горчичниками, напичкать всей возможной народной медициной и в завершение ритуала незамедлительно вызвать неотложку? Почему-почему! Да потому, что думать в этом доме дозволено только ей. Данный же случай, по её версии, это симптом неизлечимого недуга, без пяти минут смерти.
– Что ты, милая, всё отлично! – Он мягко попытался забрать у матери кастрюлю с ненавистным молоком, да куда там. – Просто мне кажется… – И зачем он только всё это затеял! – Нет, я просто уверен, – набрал полную грудь воздуха, словно заходил на ля-бемоль третьей октавы, – тебе нужно выйти замуж!
Разлившуюся по кухне зловещую тишину нарушало только мерное шипение пара, вырывавшегося из раскалённого утюга. Потом мать с грохотом опустила кастрюлю на плиту. Молоко выплеснулось, закапав на пол мелким белоснежным дождичком.
Он схватил салфетку и начал вытирать стремительно прибывающую лужицу. На мать старался не смотреть, и без того зная, что лицо у неё сейчас как у оскорблённой царём Соломоном царицы Савской.
– Это она тебя надоумила?
– Бог с тобой, мама, ну кто она? Ну кто? – Он пытался оправдываться, но от этого становилось только хуже. – Ты молодая красивая женщина. Ты сделала для меня всё, что могла. Дальше я сам. А тебе пора о себе подумать, о своей жизни.
Мать посмотрела на него как-то странно.
– Не знаю, что там мне пора, а вот тебе, дружочек, давно уже пора быть в постели – завтра концерт, надо выспаться. – Голос у мамы надменный, ледяной – нет, он ошибся, тут не царица Савская, а Кармен из четвёртого действия. – Только сначала я тебе вместо шишечек пиона накапаю, а то что-то ты у меня разошёлся не на шутку.
Подоткнув одеяло и потушив свет, Анна Михайловна ещё пару минут постояла у кровати сына, привычно наблюдая, как успокаивается его дыхание, разглаживается до боли любимое, до каждой чёрточки, до каждой выемки знакомое лицо, как подрагивают длинные, такие же как у неё, ресницы. Аккуратно убрала со лба сына прядь светлых волос. Вздохнула о чём-то. Наклонилась поцеловать бледный влажный висок. На цыпочках вышла и плотно прикрыла за собой дверь, как делала это уже двадцать с лишним лет кряду.
Оставшись один, он хотел было зажечь ночник и хорошенько обдумать случившееся. Нужно срочно решать, что делать дальше: стоит ли вновь заводить с матерью столь важный для него разговор и рассказать ли завтра Кате, что план их провалился? Катя… При воспоминании о рыжеватых завитках на её мраморной шее по телу прошла горячая судорога, и в следующее мгновение всемирно известный контратенор Иван Лепешев уже стремительно плыл по тёплой реке сна, мягко обвивавшей его водорослями то ли Катиных, то ли маминых рук. Река несла его всё быстрее и дальше, и потому он не слышал приглушённого голоса матери, тихо говорившей с кем-то по телефону.
 
* * *
Если бы какому-нибудь чудаку пришло в голову объявить международный конкурс на самое странное детство, контратенор Иван Лепешев одержал бы в этом состязании безоговорочную победу. И вовсе не потому, что побеждать в международных конкурсах давно уже вошло у него в привычку. Просто детство его и в самом деле было уникально в своей фантасмагоричности.
Наверное, он появился на свет за кулисами, хотя не исключено, что прямо на сцене. Мамина звезда восходила, и даже рождение сына не могло заставить её хотя бы на время оставить театр и свои ведущие партии. Под арию Розины из «Севильского цирюльника» Ванюша пополз. Во время премьеры «Хованщины» сделал первые шаги. Мама этого, увы, не видела, так как в тот самый момент настойчиво тащила на костёр своего возлюбленного, князя Андрея. Назначенный на эту роль тенор предпенсионного возраста весьма правдоподобно упирался, что было несложно при его выдающемся таланте и столь же безразмерном животе. Разучивая каватину Кончаковны в «Князе Игоре», юная мать впервые услышала, как её сын, ещё толком и говорить-то не научившийся, пытается петь.
О, какое это было волшебное время! Полуобнажённые красавицы из кордебалета, упоительно пахнувшие духами, сладким потом, пылью декораций и ослеплявшие сливочной белизной ног и локтей, зацеловывали его до полусмерти. Они шептали ему на ухо бесконечные нежные глупости, кормили конфетами и шоколадными пирожными, и каждая, смеясь, брала с него обещание непременно жениться на ней через пару лет. Вокруг мамы постоянно увивались какие-то мужчины с цветами. И это было, пожалуй, единственное, что омрачало Ванино существование, потому что мальчику мамины ухажёры категорически не нравились. В их присутствии она говорила каким-то чужим голосом, неестественно хихикала и совершенно не обращала на него внимания. Это было невыносимо. Скорее всего, именно поклонники Анны Михайловны раз и навсегда отбили у Вани желание задавать вопросы об отце. Этого персонажа в их с мамой либретто не было и быть не могло.
Двери в первозданный рай захлопнулись в одночасье. В тот самый миг, когда главный дирижёр, строгий и неулыбчивый дядя Лёша, разыскивавший по всему театру свои где-то позабытые очки, заглянул в оркестровую яму и обнаружил там семилетнего Ваню, разговаривавшего со скрипкой. Мальчик сидел на полу, мягко перебирал струны, каждой отвечая её же собственным голосом. Пару минут, напрочь позабыв о пропаже, дядя Лёша с изумлением слушал этот таинственный диалог, потом молча взял мальчика за руку, отвёл в свой кабинет, усадил за рояль и в течение часа гонял по октавам, заставляя пропевать сложнейшие звуковые сочетания. Затем, по-прежнему ничего не объясняя, отвёл в гримёрку к матери, но внутрь не пустил – велел ждать в коридоре. До Вани долетали лишь отдельные слова, поэтому, как ни пытался он понять, что же происходит за дверью, у него ничего не получалось. Ясно было только то, что дядя Лёша хочет в чём-то убедить маму. Сначала он говорил спокойно, но, видимо, мама капризничала и упрямилась, и поэтому дядя Лёша начал сердиться и маму ругать:
– Я обещал тебе ни во что не вмешиваться, но, если ты упустишь парня, боюсь, мне придётся взять свои слова назад!
– Тебя это вообще не касается! – жалобно всхлипывала мама.
– Ещё как касается! – не сдавался дядя Лёша. – И если ты не понимаешь, что мальчишке не место среди кордебалеток, что ему надо учиться, что у него будущее – не чета твоему, так я сам этим займусь. И плевать мне на все наши с тобой уговоры!