День очищения (СИ)

— То есть там тоже завод?
— Ну, разумеется. Но работают на нём другие люди.
— А Ведьма? Их тоже две?
— Вот даже не знаю, — пожал плечами Заебисьман. — Одна и две разом, я думаю, как и сам город. Комплект детей, во всяком случае, на обоих крыльях тот же, что позволяет использовать их как вентили. Одни закроются, другие останутся открытыми, мы посчитаем нолики и единички, вот и заебись, дело сделано. На тестовых прогонах всё отлично срабатывало.
— Поэтому некоторые не дожили до Очищения? Это были тесты оборудования?
— Роберт, не надо записывать нас в злодеи. Вы путаете причины со следствиями. Мы не создаём ситуацию, мы ей пользуемся. Вот, к примеру, ваша белокурая мамзель, — Заебисьман указал стаканом на клумбу. — Не мы разделывали её в подвале как рыбу-фиш. Но мы воспользовались, сделав очередной прогон. Цинично? Да. Но не настолько, как вам кажется. У местных образовалась прелюбопытная субкультура аутоагрессивного турбофатализма, многие не могут дотерпеть до конца цикла, мы лишь фиксируем это как вычислительный процесс. Блондинка минус, блондинка плюс, тут нолик с клумбочкой, там единичка в юбочке, всё заебись. А вот когда тут то, что должно быть там, у нас сразу синий экран. Пичалька.
— Очень вам сочувствую, — сказал я, даже не пытаясь изобразить искренность.
— Роберт, — вздохнул Заебисьман, — я вас понимаю. Вы думаете, что встали в позицию наблюдателя. Получится у нас, не получится — зафиксируете результат и уедете. Но вы поймите, наблюдатель разрушает суперпозицию. То, что вы увидите, зависит от того, что это увидите именно вы. Я прав?
— В большей степени, чем можете себе представить.
— Ну, хоть с этим заебись. Тогда я прошу вас, уберите её.
— В каком смысле?
— В каком хотите. Девушки не должно быть в городе к полуночи. Я понимаю, что вы вряд ли воспользуетесь уникальной возможностью оттащить её в подвал и безнаказанно дать волю тёмным инстинктам, как это делает ведьмин помёт. Но придумайте что-нибудь! Выпроводите её обратно. Уговорите на суицид. Дождитесь Палача. Просто не смотрите, куда не надо, и за вас всё сделают местные. Они пожирают друг друга, как вылупившиеся головастики доедают икру с неуспевшими, это так экологично!
— Не вижу не единой причины это делать, — сказал я равнодушно.
— О, — сказал Заебисьман, вставая, — об этом не волнуйтесь. Причинами мы вас обеспечим.
***
В зале «детский час». Подростки едят сладости и слушают радио. Если взрослых с каждым вечером в баре всё больше и больше, то школьников с каждым днём всё меньше и меньше. Не хочется думать, что кто-то из постоянных посетителей уже медитирует на потолок подвала, может быть, у них просто настроения нет.
— Нет, я не надену платье! — шипит в подсобке Швабра. — На твоём фоне я буду выглядеть в нём особенно глупо.
— Ну, перестань, — уговаривает её блонда, — я хочу тобой любоваться.
— Собой любуйся. В зеркале!
— Скажите ей, Роберт!
— Что сказать?
— Что она красивая.
— Она красивая, — послушно повторил я.
— Вот, слышала?
— Он просто так сказал, потому что ты его попросила. Я знаю, какая я!
— Никто не знает, какой он, — заметил я философски, — самый непредсказуемый для нас человек — это мы сами. Живёшь-живёшь, а потом раз — и себя в зеркале не узнал.
— …Он согласился, — вещает на стойке радио. — Сделает то, что должен.
— Проследи, чтобы в последний момент не передумал. Он действительно любит это отродье.
— Если б не любил, пришлось бы искать другого. Палача иначе не сделаешь.
— Всё равно, проконтролируй.
— Ни за что не пропущу такое зрелище!
— Извращенец.
— От ханжи слышу. Если ты Судья, это не значит, что тебе не хочется. Просто для тебя репутация — это деньги, вот и кроишь брезгливую рожу. А я, вот, не стесняюсь правды. Двойное блюдо — юная красотка под ножом и чёртов трактирщик, ставший Палачом. Когда у нас будет Палач, остальные возьмутся за ножи сами.
— Не боишься остаться без работников?
— Моя шахта кормит город. Поля засолились, урожая который год нет, а соль хорошо покупают. У них нет выбора. И знаешь, что я тебе скажу? Им понравится. Они ходят в церковь, но возлегают с ведьмой. Они знают, что грешны, и они хотят искупления. Каждый из них скажет: «Ни за что! Никогда! Да как вы могли предложить такое!» — но каждый уже наточил ножи, подготовил свечи и проверил крючья. Им нужно лишь оправдание, и им станет Палач. Они смогут развести руками и облегчённо выдохнуть: «Мы не хотели, доченька, но выбора нет. Пошли уже, наконец, в подвал, не зря же мы тебя восемнадцать лет растили, как родную, чёртово отродье!»
 
— Ты не очень хорошо думаешь о соседях.
— Я их очень хорошо знаю…
***
— Виски? — спросил я зашедшего в бар Депутатора, но он даже фуражку не снял, задумчиво рассматривая сидящих за столиками подростков.
— Роберт, у вас найдётся час времени?
— У меня теперь на одну помощницу больше, могу себе позволить, — согласился я, показав на девушек.
Блонда всё-таки уговорила Швабру надеть платье, и они стоят рядом как позитив с негативом. Уборщица моя определённо расцвела. Детские психотравмы постепенно растворяются вслед за тем, кто их нанёс. Сейчас ни у кого не повернётся язык назвать её уродиной.
— Это та, о ком я думаю? — спросил Депутатор, глядя на блондинку.
— Да, — кивнул я.
— Пожалуй, мне всё же виски, — вздохнул он, снимая фуражку. — Два. С содовой.
— Уже наливаю.
— Подумаешь, в баре работает мёртвая школьница, — задумчиво сказал полицейский, выпив первую, — обычный день для этого города, верно?
— Её смерть не была зафиксирована, — напомнил я. — Девушка пропала, тело не найдено, могла уехать. Вот, к примеру, вернулась.
— Да-да, разумеется. Интересно, отец её теперь тоже объявится?
— Не хотелось бы. Только-только выручка в баре попёрла… Так куда мы собирались пойти?
— Да, — Депутатор залил в себя второй стакан и вернул головной убор на место. — У вас не найдётся бутылки какого-нибудь крепкого дешёвого пойла, которое не очень жалко?
— Где-то завалялась сливовица. Они бывают неплохи, но эта просто сивуха какая-то, убрал её из бара на всякий случай. Крепкая, сорок восемь градусов.
— То, что нужно. Прихватите с собой, если не сложно. Пройдёмся.
— Дети, которых вы привели ночью, — сказал он, пока мы неторопливо шли к окраине, — они ничего не помнят, представляете?
— Совсем ничего?
— Хуже, чем совсем. Помнят, что отродья, что их хотели очистить, но кто, где, при каких обстоятельствах — полный провал. Они не притворяются, я уверен.
— Травматическая амнезия?
— Возможно, — сказал полицейский неуверенно, — я не специалист. Одна из девочек, кстати, всё время требует вас.
— Меня?
— Да, хотя и не знает, кто вы такой. Видимо, чем-то вы её впечатлили. Не хотите поделиться историей? У меня, можно сказать, профессиональное любопытство.
— Ничего достаточно драматичного для бывшего спецназовца. Это не было силовой операцией по освобождению заложников. Я их, можно сказать, просто подобрал с пола.
— Просто? — скептически переспросил Депутатор.
— Проще некуда.
— И как мне прикажете искать похитителей?
— Их нет.
— Уже нет? Звучит… не вполне легитимно.
— Нет, и никогда не было.
— Тогда кто же похитил детей?
— В некотором смысле никто. Возможно, вам будет трудно поверить, но это чистая правда.
— Не очень трудно, — сказал он. — Учитывая, что вернуть их в семьи у меня не получилось.
— Вы не знаете, чьи это дети?
— Я-то знаю. Не знают их родители. Точнее, они ведут себя странно. Вроде бы не отказываются, но не могут припомнить, когда те пропали, не уверены даже, как их зовут. Производят впечатление не вполне адекватных и наотрез отказываются радостно принять возвращённое дитя в лоно семьи.