Роковая одержимость

 Да, Поппи, я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Ты вспоминаешь, когда в последний раз испытывала подобное удовлетворение. Это было до того, как умер твой отец.
— Ты не окажешь мне услугу? – ни с того ни с сего спросила Поппи.
— Хм?
— Ты не спросишь меня о моем отце?
 Я оторвал голову от подушки и вгляделся в ее бесстрастное лицо.
 Внимание Поппи было приковано к Нилу, пока она гладила его темные волосы.
— Зейну не нравится, когда мы упоминаем папу, поэтому никто не говорит о нём. Начинает казаться, что его никогда и не существовало.
— Расскажи мне о своем отце, – сразу же попросил я. — Каким он был?
 Откинувшись на подушку, Поппи уставилась в потолок.
— Теплым. Добрым. Папа был гением. Легендой, – задумчиво перечисляла она его качества. — Я боготворила его. Он был хорошим человеком. Возможно, слишком хорошим. Он никогда не думал о себе, только о нас. Все, что он делал, было для его семьи. Папа был тем клеем, который держал нас с мамой вместе.
— Как сейчас обстоят дела с твоей мамой?
 Она повернулась на бок.
— Рядом с Зейном она другая. Я ее не узнаю.
— А какая она рядом с Зейном?
 Поппи рассеянно теребила выбившуюся нитку на простыне под собой.
— Когда я была маленькой, мы часто ездили в круизы. Каждый год мама настаивала на том, чтобы сделать на борту одну и ту же профессиональную семейную фотографию. Она берегла снимки в рамках, потому что всегда забывала попросить цифровые копии. После папиной смерти она подарила мне всю коллекцию. Сказала, что это наша семья, задокументированная на протяжении многих лет. Я упорядочила их и разложила по годам. Но когда переехала в общежитие, там не хватило места. Мама предложила выбрать одну фотографию, а остальные оставить здесь, пока я не освобожу немного пространства.
— Я не понимаю. Какое это имеет отношение к Зейну?
 Поппи тяжело вздохнула.
— К тому времени, как я навела порядок в комнате и вернулась за фотографиями, Зейн нашел их и вырезал везде папино лицо. – Она указала на свой стол, где стояла фотография Поппи и ее родителей в рамке, украшенной морскими ракушками. — Уцелела только эта.
— Это очень жестоко, – пробормотал я.
— Когда пришла к нему разбираться, Зейн сказал, чтобы я больше никогда не приносила эту грязь в его дом. Это отвечает на твой вопрос о моих отношениях с Зейном?
— Он садисткий ублюдок, – сказал я прямо. — Ты когда-нибудь рассказывала об этом маме?
 Поппи легла на спину, и я повторил ее позу. Краем глаза я заметил, как она покачала головой.
— Мама часто плакала после того, как папа заболел. Если я разрушу их отношения, она снова впадет в депрессию. Какой смысл заставлять ее грустить?
 Мне хотелось убить Зейна за то, что он сделал с Поппи. Он не заслуживал того, чтобы дышать с ней одним воздухом. Однако она никогда не сможет сохранить контакт с матерью, если не наладит с ним отношения.
— Он заслуживал большего, – внезапно пробормотала она.
— Кто?
— Папа, – ответила Поппи мрачным голосом. — Он заслуживал дочери, которая любила бы его и оплакивала. Ты знал, что я не проронила ни единой слезинки на его похоронах?
  Да. 
— Это не заложено в моих генах, – объяснила Поппи. — Плакать.
 Она подняла на меня глаза, оценивая, понял ли я скрытый намек.
 Тогда меня осенило. Настоящей причиной обиды Поппи на биологического отца была не его жестокость. Всё дело было в генах, которые он передал. Они оба были антисоциальными личностями и не испытывали сочувствия или раскаяния за свои поступки. Такое поведение затрудняло поддержание долгосрочных отношений, особенно когда они не могли контролировать свой гнев. Тогда как черты характера Поппи были более очевидны из-за этой неспособности, Зейн лучше скрывал своих демонов. Поппи считала, что она упускает глубокий жизненный опыт из-за своей эмоциональной ограниченности. В то время как она обладала огромным контролем над своими целями, она не могла изменить ДНК так, чтобы та соответствовала ее жизни.
— Ты никогда не плакала?
 Поппи покачала головой.
 
— Я могу чувствовать горе после потери кого-то, но, в конечном счете, любая печаль связана с моими потребностями. Я нуждалась в папе, потому что он был моим наставником и примером для подражания. Моя печаль проистекала из потери этого. Папа заслуживал лучшего, кого-то, кто любил бы его и выражал печаль, несмотря ни на что.
 Ее слова повисли в воздухе, пока я обдумывал их значение.
— Думаю, что это утверждение правдиво и для нейротипичных людей. Они скорбят и оплакивают людей, потому что те удовлетворяли их потребности, будь то любовь, доброта, внимание, привязанность и так далее. Люди - эгоистичные существа. Мы не скорбим о других людях, если они не влияют на нашу жизнь.
 Поппи, похоже, была не согласна с этим, ее глаза молча оспаривали мои слова.
— Но, – добавил я задумчиво, — если речь идет о внешнем выражении скорби, то достаточно людей открыто горевали по твоему отцу. Уверен, что твоя мать любила и оплакивала его.
 Поппи насмешливо хмыкнула.
— Мама снова вышла замуж через пять месяцев после смерти папы. Как же сильно она его любила? – оттенок горечи окутал ее слова. Поппи отвела взгляд и сказала: — Возможно, твой отец был прав с самого начала. Мама изменяла папе.
Глава 18
Дэймон
 Ничто не могло подготовить меня к заявлению Поппи. У меня не нашлось слов утешения, которые могли бы опровергнуть обвинение. Поппи уставилась в потолок, молча давая понять, что не станет углубляться в эту тему, несмотря на то, что сбросила бомбу.
 Мне ужасно хотелось вернуть Нила в его кроватку и притянуть Поппи к себе. Обнять ее. Утешить. Почувствовать биение ее сердца напротив моего. Я хотел сделать с ней много вещей, как грязных, так и романтичных. Но она плохо бы отреагировала на утешение. Все, чего она хотела сейчас, - это сменить тему.
 Я проявил немыслимую для себя сдержанность, отвлекаясь на окружающую обстановку. Приподнявшись на локтях, я позволил своему взгляду блуждать по комнате, изучая антикварные вещи. Я остановился на статуэтке Смерти с косой на прикроватной тумбочке Поппи. Она соответствовала общей тематике комнаты.
— Неплохая коллекция антиквариата, – заметил я, нарушая тяжелое молчание между нами.
 Поппи пробежалась глазами по статуэтке в моей руке.
— Мне нравится стиль.
 Я осторожно вернул статуэтку на место, убедившись, что она ни на дюйм не отклонилась от первоначального положения. Поппи, казалось, была довольна моими стараниями, тяжелое облако немного рассеялось.
 В моем голосе зазвучали игривые нотки, когда я провел пальцем по ее старой деревянной тумбочке.
— Ты случайно не потратила больше денег на подержанное барахло, чем могла бы на новую мебель?
— Винтаж стоит денег, – невозмутимо объяснила она, в ее голосе прозвучал намек на гордость. — Но он того стоит.
 Затем я толкнул локтем матрас под собой.
— Уверен, что за эту кровать стоило заплатить вдвое больше. Ты пытаешься вернуть каменный век?
 Она приподняла плечо.
— Мне нравится твердый матрас. Он не дает мне проспать. Потребовалась некоторая практика, но я научилась обходиться пятью часами сна. Так у меня остается больше времени на продуктивность.
 Я снова подтолкнул матрас, придя к выводу, что он больше подходит для холодной темницы. Нет. Компромисс со сном меня не устроит.
— Психопаты любят жесткие матрасы, – заключил я.
— Неужели мой веселый нрав ввел тебя в заблуждение относительно моей личности? – парировала она.
 Кривая усмешка тронула уголок моего рта.
— Ни за что, маленькое дьявольское отродье. Я бы скорее поверил в то, что ты заперла кого-то в подвале .
 Она отшатнулась, словно оскорбленная.
— Это безответственное похищение, – заявила она голосом, полным презрения. — Из подвалов слишком легко сбежать. Я заперла его в комнате страха.