Корнет (СИ)

— Нет, в цирке я выступать не собираюсь. Пока. Надо бы еще умений подтянуть. А говоришь, бабы аж повизгивали? Это же… м-да… это же хорошо, когда бабы повизгивать начинают при одном только виде мужчины!
Денщик хмыкнул:
— Так тут уже… Мне вот Дашка, кухарка, рассказывала, что купчиха-то Парашку-горничную мокрым полотенцем по морде отхлестала.
— Это за что она ее так? — удивился Плещеев.
  
— Так это… поймала она Парашку, — как та за вами в окно подглядывала. Только Дашка-то говорит, Парашка ей жаловалась, что, дескать, хозяйка и сама — нет-нет, да пялится через занавески, как вы тут кренделя выписываете. Вы бы, ваш-бродь, хоть рубаху-то не снимали бы… Нехорошо как-то получается.
— Вот еще! Я на своем дворе занимаюсь, за забором. Не на улице же я голышом бегаю? А кто подглядывает… тот пусть и стыдиться! Да мне и не жалко. Интересно им — пусть смотрят! Ты, кстати, договорился с горничной по поводу уборок?
— Окститесь, ваш-бродь! Да она же уже вторую неделю у вас прибирается. Али не заметили?
Юрий хмыкнул — и впрямь не заметил. Вроде бы чище стало, но как-то мимо него прошло.
— А когда же она убирается?
— Да вот как вы бегать за околицу отправляетесь, так она и приходит.
— Ага… ну, хорошо. А за сколько подрядил? — переспросил Некраса корнет.
— Да уж недешево! Тоже мне — цаца! Аж пять рублей в месяц попросила, бесстыжая! — сплюнул на траву денщик.
— Да ладно тебе! Бабе, небось, тоже какая-то копейка нужна!
— Ага, бабе, как же! Да Захар же у нее все и отбирает. Все копит на что-то, скопидом рыжий!
Плещеев задумался, прикрыв глаза. Левая рука категорически ему не нравилась — нож летел абы как! То — нормально, впиваясь в древесину досок, почти в цель; то — куда попало, а то и рукоятью вперед. Вот правая — осечек почти не давала. Броски удавались славные — точные, хлесткие! Так, что нож приходилось выдирать, раскачивая клинок за кольцо двумя руками.
«Вроде бы настроился! Ап!» — нож в этот раз с левой руки сорвался рыбкой, смачно чавкнув, впился в щит, — «Вот так-то, блядь!».
— Ай! — раздалось сбоку.
Плещеев открыл глаза — возле тропки, ведущей к леднику, замерла горничная. Он и не заметил ее и не услышал, как скрипнула калитка в заборе.
— Здравствуй, Паша! — улыбнулся корнет.
— Ох! Напугали вы меня, ваше благородие! — положила руку на грудь женщина, — Я и не заметила вас.
«Ага! Вроде бы глазки отводит, а сама косится!».
— Извини, не хотел, красавица! — улыбнулся он как можно доброжелательнее.
«Ну, допустим, красавицей ее не назвать, но — пусть!».
— А куда же ты собралась, милая?
— Да вот… в ледник нужно…, - пробормотала Параша.
— Все бегаешь, мечешься, вся в работе. Нет бы остановиться, дух перевести, поболтать со мной…
— А о чем же с вами болтать, Юрий Александрович? — прикусила губку она.
— Ну-у-у… хотя бы о том, как ты у меня прибираешься. Не обижает Некрас тебя?
Женщина фыркнула:
— Некрас… Некрас вон — пусть Дарью обижает!
— Что же ты, милая, так взор свой от меня отводишь? Или я так уж страшен? — мурлыкал Плещеев.
— Ну скажите тоже, Юрий Александрович… Какой же вы страшный? Вы вовсе не страшный… а наоборот…
— Ну так и посмотрела бы.
— Да… не могу я. Как-то… стыжусь. А еще… вдруг кто увидит?
— Хозяйка-то дома? — прищурился Юрий.
— Хозяйка-то? Нет, хозяйка уехала. К приятельнице своей. Обещалась только к ужину вернуться.
— А Захар твой дома?
— Захар уехал по станицам, товар скуплять.
— Так кого же ты боишься тогда? — наклонив голову, оценивая осмотрел женщину корнет.
«Да нет… так-то она вроде бы и неплоха. Не красавица, но… нормально, чё!».
Женщина вроде как задумалась — кого она еще может бояться?
— Ну-у-у… Некрас вот может увидеть, как я на вас… полуголого, пялюсь!
— Так и Некраса же нет! На рынок уехал…
— Ну… на рынок-то… это ненадолго.
— Так он на рынке всегда в трактир заходит — пиво пьет…
— Да? — женщина вздохнула вроде как безнадежно: причины стесняться кончились!
— Пойди-ка сюда! — позвал он ее.
— Куда это?
— А вот сюда…, - и Юрий боком, боком — подался в сторону приоткрытых ворот каретника.
— Сюда? А зачем?
С удовлетворением Плещеев отметил, что горничная, как та крыса под дудочку крысолова, медленно двинулась следом за ним.
— Иди-иди… Что скажу-то…
— Да? А что скажете-то? — «Эге! Да она как дышит-то? Все она понимает. Видно, самой хочется!».
— А вот иди сюда… Ну же, смелее. Я же не кусаюсь!
Дождавшись, когда женщина войдет в проем ворот, он, приобняв ее за талию, втянул в сарай.
Женщина ойкнула, но даже руки не подняла, чтобы как-то воспротивиться ему.
— Пашенька! А хочешь… я тебе рубль серебряный подарю? — «да-да… рубль в штанах, в которых я занимаюсь гимнастикой, оказался совершенно случайно!».
— Рубль? Серебряный? А за что? — казалось, что женщина впала в некое состояние гипноза — вроде бы и двигалась, и даже разговаривала, но находилась в оцепенении.
— Ну как за что, красавица? Как за что? — Юрий мелкими приставными шагами продолжал увлекать женщину в угол сарая, где был расположен здоровенный ларь.
— Ах! Так за что рубль-то? — напомнила ему оцепенело горничная.
— Рубль? Так за улыбку твою, за щечки, за губки алые…
— Ах, Юрий Александрович… Что же вы делаете? — «и опять ни слова против!».
Одной рукой придерживая ее за талию, второй он, судорожно перебирая ткань юбок, пытался нащупать край, чтобы поднять его. Удовлетворенно хмыкнул, нащупав искомое, и стал поднимать ей подол. Чуть опомнившись, женщина попыталась опустить юбки, но вяло и совсем неубедительно.
«А кожа на ноге у нее очень даже приятная. Чулок нет… Ну, тут чулки, как я понял, носят только благородные дамы! А может, нет — я в этом еще не разобрался!».
Женщина стояла, опустив голову, не шевелясь. Также одной рукой он впопыхах развязал шнурки пояса штанов, коленом отодвинул ее ногу в сторону.
«Эгей! Да она же вся… влажная уже!».
— Ах! — застонала Паша и, чуть затаив дыхание, мелко затряслась.
«Вот ни хренаж себе! Она что — уже кончила? Обалдеть! Но я-то — еще нет!».
Все увеличивая амплитуду движений, он начал входить в нее все сильнее и сильнее.
— Ах… Ах…, - доносилось у него от груди, куда уткнулась головой горничная.
— Подними голову! — попросил он шепотом.
— А зачем? — также шепотом отозвалась она.
— Я… я поцеловать тебя хочу!
Губы у нее были сомкнуты. Поцелуй у него получился поверхностный и посредственный, прямо скажем! Но языком он попытался раздвинуть их…
— Открой глазки!
— Не могу…, - сдавленно протянула она, — Я стесняюсь!
— Ну же, милая! Посмотри на меня! — и, дождавшись чуть приоткрывшейся щелки ресниц, — Приоткрой губы, хочу целовать тебя горячо!
— Не так шибко… Юрий Александрович! Большой вы для меня…
«М-да… я это уже тоже почувствовал! Ну ничего… как говорит медицина, там мышцы, а им свойственно растягиваться!».
— Обними! Закинь руки мне на шею. Вот, так-то лучше!
«Как там сказал поэт: «Лицом к лицу — лица не увидать?». Х-м-м… а вот так… когда смотришь на нее, прижавшись вплотную… она кажется вполне симпатичной! И рот… небольшой, но губы вполне чувственные. И глаза, которые казались глуповато-коровьими, сейчас, в полумраке сарая, предстают глубокими, чуть раскосыми и загадочными. А вот ножки у нее и впрямь — очень неплохи! Длинные, оказывается, у нее ножки, приятной полноты. И кожа на ножках — чудо как хороша!».
Сдерживая себя, дождавшись, когда женщина обмякнет второй раз, он на ушко спросил:
— Пашенька… а это… в тебя — можно? Не понесешь нежданно?
  
Женщина подняла голову и вполне осмысленно сказала:
— Можно… Навряд понесу. Уже пять лет с этим рыжим живу… и ничего!
«Ну что же… Тогда — вперед!».
Но все же он подождал, пока она снова начнет дышать горячо и прерывисто. Чтобы постараться прийти к финишу вместе!