Время дракона

Смерть, как седая курва, пусть завлекает нас -
А мы пойдём к красоткам, оттянем смертный час.
Временами пение сбивалось на простую декламацию - певуны отчеканивали каждое слово, будто втаптывали в землю - а иногда начинали чуть ли не кукарекать, растягивая слово в середине фразы.
 
 
Улыбчивы красотки, Смерть скалит зубы нам.
 
Ой, Смерть, не нарывайся! Схлопочешь по мордам!
 
Костлявые ручищи нас тянутся обнять,
 
Но стылая могила - не лучшая кровать.
 
Мы на других постелях покуда отдохнём,
 
А как настанет время, заснём могильным сном.
 
 
- Нескладно поют, - заметил Влад.
  
Гуньяди обернулся и, увидев, кто с ним говорит, снисходительно ответил:
- Они поют так, как должны петь воины. Их талант не в песнях, а в другом. Запомни это, мальчик - кто хорошо поёт, тот плохо воюет.
V
"Кто хорошо поёт, тот плохо воюет", - так говорил Янош Гуньяди, а Влад слушал и принимал как неоспоримую истину, хотя теперь, много лет спустя, мог бы завязаться спор, ведь если соглашаться с Яношем, то выходило, что у каждого есть только один истинный талант, на основе которого и надо выбирать себе занятие.
"Нет, Гуньяди ошибался", - говорил себе младший Дракул, который стал толковым государем, хотя в ранние годы не проявлял к этому способностей, потому что не верховодил сверстниками и не мыслил себя главным. Он готовился стать помощником отца и старшего брата, а переменил намерение лишь тогда, когда отец и старший брат внезапно умерли. Тут-то и пришлось взять на себя роль, совсем не привычную - роль вождя, а не того, кого ведут; роль победителя, а не того, кто заранее готов уступить первенство.
Тринадцатилетнему отроку, который слушал Яноша Гуньяди, было ещё очень далеко до подобного перерождения, но, повзрослев, Влад говорил себе: "Нет. Кто хорошо поёт, может и воевать хорошо, если деваться некуда". Он был готов и подтвердить это, но не собственной судьбой, а на примере другого государя - сербского князя Стефана Лазаревича, пусть и не певшего песен, зато имевшего близкий к этому талант, поэтический, вовсе не мешавший Стефану укреплять государство.
Правители балуются стихосложением довольно часто, однако большинство подданных не одобряет этого и радуется, если вирши получаются неуклюжие:
- Вот и хорошо, - говорят люди. - Вот и правильно. У государя талант должен проявляться не в стишках.
Когда рифмовать строки выходит плохо, народ прощает венценосному сочинителю такое баловство, но у Стефана Лазаревича, как на грех, получалось выразительно, звучно и складно, поэтому начались пересуды - не своим делом занимается! - а кое-кто даже говорил, что сочинение стишков удаётся этому князю лучше, чем управление страной.
Особенно часто слышались такие суждения в первые годы Стефанова правления - дескать, он, как ребёнок, уцепился за юбку матери, и родительница заправляет всеми делами, а сынок потакает. Говорили, что слюнтяя в нём сразу видно, потому что стишки любит, однако Стефан Лазаревич не обращал внимания на эту болтовню и продолжал сочинять.
Затем стали говорить, что он не может жить в согласии с младшим братом и с племянником, зато сохраняет согласие с турками. Люди судачили, что из-за стихотворства их князь стал чувствительный. Брат слово скажет поперёк, а Стефан сразу обижаться и воевать.
- Был бы нравом погрубее, так сказал бы брату пару крепких слов, вот и спору конец, и незачем войну затевать, и уж тем более незачем брать турков в союзники, - шептали злые языки, а Стефан Лазаревич продолжал своё.
Затем стали говорить, что он не на то тратит деньги. На его землях располагались два богатых серебряных рудника. Кое-кто из ближнего круга сетовал, что с таких доходов можно было увеличить армию, построить новые крепости, а Стефан Лазаревич вместо этого собрал при своём дворе толпу оборванцев, называющих себя служителями искусств, накупил книг... Бояре очень досадовали из-за "ненужных трат", а правитель сочинял стихи и поощрял других к проявлению талантов.
Так и жил Стефан Лазаревич, пока не умер, а после его кончины все заголосили:
- Государь был великий! Чтил родителей. Не давал младшему брату верховодить. Многие земли, принадлежавшие сербам, но отобранные турками, вернул. Кое-что отвоевал, но по большей части добыл хитрыми разговорами, притворяясь другом нечестивцев. Он заодно с искусствами поощрял ремёсла, а вслед за ремёслами оживилась торговля. Хорошие настали времена! Народ не голодал, множился числом, - вот что стали говорить, а пока князь жил и здравствовал, все эти дела оставались как будто незамеченными.
Влад никогда не видел Стефана Лазаревича, правившего в те же времена, что и дед Влада, великий румынский государь Мирча. Сохранилось лишь предание о жизни сербского князя, но и там младший Дракул находил для себя много поучительного: "Не такова ли судьба всех правителей? - размышлял он. - В каждом народ замечает только одну черту, самую яркую, а остальное побоку. Вот и с моим отцом случилось так. За ним заметили, что он чеканил дьявольскую монету, и все разговоры про него только и вертелись вокруг этих проклятых денег. Его прозвали Дракулом, и это прозвище не отстало даже тогда, когда он начал жертвовать монастырям и раздавать щедрую милостыню".
Конечно, народ судил несправедливо, ведь отец Влада, чеканивший монеты, не был ни зол, ни жесток, ни коварен, ни хитёр, как дьявол. Прозвище Дракул он не заслужил, да и любое другое подошло бы плохо, потому что нельзя выразить всю суть человека в одном слове.
"То же и со мной! - мысленно восклицал Влад. - Я ношу отцово прозвище, но неужели оно отражает всю мою суть? Неужели нет у меня других талантов, кроме как судить и казнить людей? Не может быть! Ведь изначально меня прочили лишь в помощники отцу с братом, и если бы это сбылось, я мог бы проявить другие таланты".
Младший Дракул считался суровым и строгим государем. А был ли он на самом деле суров и строг? Или это жизнь заставила его надеть на себя суровую личину, а в глубине души он так и остался смирным отроком, привыкшим во всём подчиняться старшим родичам?
Наверное, не случайно младший Дракул кое в чём уподобился Стефану Лазаревичу - тоже сочинял стихи. Правда, занимался этим от случая к случаю, ни перед кем не хвастался удачными виршами, да и хранилось они только в голове у сочинителя и нигде больше. Порой все строки начисто забывались, но забытое могло и вспомниться, а чаще других всплывало в памяти вот это стихотворение:
 
 
Мне от тебя достался лишь случайный взгляд,
 
Когда ты в церковь шла чужой невестой.
 
Немного погодя - когда на свадьбе всяк был рад
 
Поздравить молодых и пожелать им вместе
 
Прожить до старости - ты на меня взглянула снова.
 
Я оба эти взгляда в памяти заботливо берёг
 
И словно позабыл, что ты жена другого.
 
Тот, кто подымет у прохожего упавший кошелёк
 
И не вернёт владельцу, вором назовётся.
 
А если кто-то брошенные взгляды подберёт,
 
Он тоже вор, и потому мне каяться придётся,
 
Пускай и не ведут владельцы взглядам счёт.
 
Но вот кому я должен каяться? Тебе самой
 
Или владельцу твоему, законному супругу?
 
А если знают все, что вы счастливою четой
 
Не стали... кто ж запишет мне в заслугу
 
Признание, что я, как краденую вещь, таил
 
За пазухой весь пыл, душевные движенья?
 
Супруг тебя ни в грош не ставил, я - ценил
 
Превыше кровных уз, превыше одобренья
 
Своих родных. Да я бы бросил отчий дом!
 
Наследством пренебрёг, чтоб жить с тобою!
 
Чем взгляды красть твои, всю скрал бы целиком!
 
Однажды предложил: "Бежим. Я всё устрою".
 
"Вот несмышлёныш! - ты одёрнула меня, -
 
А возраст твой не юн для эдакой затеи!?
 
Признанья пылкие - пустая болтовня.
 
Мне впору хохотать над болтовнёй твоею.
 
Чтоб женщин красть, сначала отрасти усы.
 
Ты не прокормишься, сбежавши на чужбину.
 
Когда по малолетству яблоки ворует сын,
 
Отец простит, но сорванные яблоки в корзину
 
Положит, передаст владельцу, извинившись перед ним".