Мокруха

Разумеется, это была шутка, и вслед за этим Латеша неизменно крепко сжимала его руку.
Этой ночью, когда Данелла оделась и застегнула плащ, Лэнса охватила внезапная дурнота — опустилась на него, как если бы чувство это было живым и материальным.
— Словно бы шёлковый шарф завязался вокруг шеи, — так он описывал его впоследствии. — Холодный. Очень холодный.
Той ночью он в первый раз заметил, какие полные у сиделки груди, какие длинные ноги — длинней, чем у его жёнушки. Длинные, стройные и красивые.
Идя с Данеллой к машине, он чувствовал на щеках дуновение холодного ветра, приносившего солёный запах моря и вонь нефти — нефтяная компания божилась, что никакой утечки в этом районе нет.
Что-то изменилось.
Он взял из багажника камеру — какой смысл был ему брать видеокамеру? Никакого. Он ведь поехал провожать Данеллу, няню своих детей. Он почти никогда не пользовался камерой, и жена его постоянно изводила: зачем, мол, столько денег ухлопал? Данелла бросила взгляд на камеру, которую он умостил на заднем сиденье, но ничего не сказала.
— Холодновато для апреля, — заметила она вместо этого, когда Лэнс запустил мотор и поехал по грязной дороге под гнущимися на ветру соснами к хайвею № 1. — Я из Чикаго приехала. Я-то думала, в Калифорнии тепло.
Они свернули на главную трассу, и ветер задул навстречу «Фольксвагену».
— На побережье Северной Кали никогда не знаешь, какая погода выдастся, — услышал Лэнс собственный голос. Хотя эта фраза вполне могла быть произнесена им самим и по своей воле, ему померещилось, будто кто-то сказал её вместо него. — Когда я жил на Лонг-Айленде, много лет назад, там было тёплое течение, и вроде только расслабишься, привыкнешь на него полагаться, как тут — бум! и так холодно...
Собственный голос показался ему таким далёким, что он почти слышал его эхо. Как если бы голос доносился издалека — из тёмной пещеры ночного неба.
— Я думаю, это всё сдвиги погоды, — сказала Данелла. Ей было девятнадцать — симпатичная девчонка с кожей цвета напитка, какой получается, если залить кипятком три столовых ложки какао. Она училась в местном колледже: два года уже оттрубила, а теперь думала, не перевестись ли в ветеринарный колледж, если потянет плату за обучение. — Ну, вы знаете: глобальное потепление и всякое такое.
— Ага. — С чернильного неба сквозь прорехи в облаках на него смотрели звёзды. — Ты хочешь стать ветеринаром?
— Надеюсь. Чертовски надеюсь, правда. Я люблю животных. Мне нравится с ними возиться. Вы читали эту книжку — О всех созданиях, прекрасных и удивительных?
— Нет.
Он пытался почувствовать руки, лежавшие на рулевом колесе. Ему казалось, что управление телом кто-то перехватил, бесцеремонно отсоединив Лэнса: руки делали свою работу и даже больше, чем от них требовалось. Они меняли полосы, шли на обгон, чего он почти никогда не делал. Собственно, вообще никогда. Двухполосная трасса, ночь... он редко когда так спешил. К тому же в клубе Лэнс пропустил несколько кружек пива. Смысла обгонять не было. Смысла спешить не было.
Он обогнал ещё одну машину и увеличил скорость до полусотни миль в час.
— Вот так я и захотела стать ветеринаром, — говорила между тем Данелла. — Прочитав... эту книжку. — Девушка опасливо покосилась на спидометр. На повороте машину ощутимо занесло.
— Вам нравится вот эта песня «Битлз», да? — спросила она. — Вон та, что звучит из той машины? — Непрямой вопрос, с какой стати он так ускорился. Дорога теперь шла почти по берегу и сильно петляла. Пятьдесят миль в час — это слишком для такого участка. Но он продолжал увеличивать скорость: пятьдесят пять... шестьдесят... шестьдесят пять... семьдесят.
— Ой, — только и сказала девушка, когда они с трудом вписались в поворот. Твилли уставился на ворота Суитбайт-Пойнтского дендрария. Ворота были прямо по курсу. Он почувствовал, как сбрасывает скорость и поворачивает на парковку дендрария. Почему? Зачем здесь тормозить? У дендрария?
Не было никакой причины заезжать на парковку.
  
Не было никакой причины поворачивать оттуда на отводную дорогу, по которой обычно ездили грузовички садовников.
— С машиной что-то не так? — спросила Данелла.
Он попытался ответить, но не произнёс ни слова. Он подъехал вплотную к заграждению поперёк грязной дороги, к югу от главного комплекса, и погасил фары. Потом развернул машину, вытащил ключи зажигания, положил в карман, вылез, откинул цепочку, закреплённую на металлических воротцах, вернулся в машину. Данелла смотрела на него.
— Я тебе кое-что хочу показать, — услышал он собственный голос, снова запуская двигатель и устремляя машину вниз по грязной дороге. — Кое-что интересное. Ты не поверишь. — И он услышал, как добавляет: — Ты ведь интересуешься животными?
Ещё был смех, но Лэнс не мог утверждать, что рассмеялся вслух.
— А? — сказала девушка, чуток расслабившись. — Ага. Да.
Она подрабатывала в зоомагазине и мечтала стать ветеринаром. Может, в дендрарии есть берлоги чёрных медведей?
— Но... а у нас проблем не будет? Дендрарий-то закрыт...
— Нет, там работают мои друзья, — совершенно спокойно солгал он. — Я спросил у них разрешения.
Они ехали по дороге. В сумраке выделялись совершенно тёмные участки: там над дорогой нависали деревья.
— Почему вы не зажжёте фары? — спросила девушка. Голос у неё был безмятежный.
— Не хочу спугнуть животных, — услышал он собственный голос.
Потом нашёл подходящее место, остановил машину, потянулся к заднему сиденью и подцепил оттуда сумку с видеокамерой. Девушка вышла из машины, нервно озираясь во мраке. Он вытащил камеру из сумки.
— Это тут? — уточнила Данелла, поёжившись. — Медведь? Или что там?
Проверяя, заряжен ли аккумулятор, он отстранённо думал, что смысла вытаскивать камеру из сумки нет никакого. Зажёгся зелёный огонёк: камера включилась. Нет никакого...
Она смотрела на него, пока он снова включал фары. Она глядела, как он поворачивается, обходит машину и идёт к ней.
Брагонье разорвал перевязанный верёвочкой конверт, как ребёнок, спешащий достать подарок. Он нашёл конверт под перевёрнутой заброшенной лодкой на пляже рядом с дендрарием Суитбайт-Пойнт. Задумка сработала.
Брагонье извлёк из конверта видеокассету и, шаркая по персидскому коврику, спустился в подвал, где у него был обустроен домашний кинотеатр. Вставил кассету в проигрыватель, нажал кнопку и расслабился в удобном кресле, стоявшем почти у самого экрана. Без особой нужды бросил взгляд на подвальное окошко — закрашенное чёрной краской изнутри. Он сам его закрасил, когда купил дом двумя месяцами раньше. Никто не увидит. Никто не узнает. Снаружи царил великолепный солнечный полдень, а в подвале мог быть любой час суток. Брагонье считал, что этот час — 1:23 пополуночи.
Брагонье был плотненький, слабоватый на вид мужчина с неряшливыми засаленными тёмными волосами. Он носил чёрные шёлковые японские халаты, которые собственноручно расписывал рунами, и тапки с шёлковым же верхом. Глаза у него были крупные, тёмно-карие. Он страдал астигматизмом, как это часто случается с теми, кто старательно изучает разные науки... по обе стороны метафизической ограды.
На экране статические помехи сменились изображением белой руки на горле цвета какао. Автофокус плавал, угол обзора был не из лучших, камера тряслась, но что уж тут поделаешь; недостающие ракурсы он восполнял без труда. Крупная мужская рука на тонкой девичьей шейке цвета какао. Съёмка велась сверху: одной рукой мужчина придерживал камеру на плече, а другой цепко сжимал перепуганную девушку за горло, тянул её вниз своим весом и силой ног. В одном уголке рта девушки выступило немного кровавой пены, глаза её отчаянно метались, кислородное голодание затмевало взор. Слабо суча руками, она пыталась отбиваться. Камера опустилась запечатлеть эти попытки, картинка задёргалась, потом стабилизировалась.
Брагонье восхищённо наблюдал, как умирает девушка, как Твилли несёт камеру к машине, ставит под нужным углом и в резком свете фар насилует ещё не остывший труп прямо посреди грязной дороги. Несколькими способами.