Мокруха

— Это, дорогая моя, некто Сэмюэль Денвер. Некоторые последователи зовут его Больше Чем Человек.
Эфрам сделал паузу, набрал воздуха и зачитал для неё абзац под фотографией:
Четвёртый случай Мокрухи заставил Анджелу Нерман, помощницу окружного прокурора, выступить со следующим заявлением:
Пока что нам известно лишь, как это назвать — Мокруха, и мы не приблизились к разгадке. Но мы не сдаёмся, потому что убийца проявляет жестокость, сопоставимую разве что с преступлениями нацистов. Он не просто превращает своих жертв женского пола в объекты удовлетворения похоти и убивает — он делает это так, что от них остаётся лишь неидентифицируемое крошево плоти и костей. Это крайняя степень бесчеловечности, и я вынуждена с печалью заявить, что меня она не слишком удивляет — она выступила очередным и вполне логичным шагом на пути постепенного размывания нравственных устоев нашего общества...
Эфрам фыркнул и продолжил:
— Денвер общался с теми, кто проводит расследование. Он должен был — в противном случае откуда бы они почерпнули термин «Мокруха»? Это я его придумал, и он один из немногих, кто с ним знаком. Не думаю, впрочем, что он дал им прямую наводку на меня — это было бы слишком опасно для него самого. Он привык играть в сложные игры. Он влез на снимок нарочно, зная, что я его увижу... — Он остановился, выдал ей ещё один разряд наслаждения в Награду, словно затем, чтобы приковать её внимание к своим словам. — И, Констанс, я бы не хотел сдаваться ни полиции, ни своему старому доброму приятелю Сэмюэлю. — Странно, подумал он, что она рождает во мне куда более интимные чувства, нежели другие девушки. Она больше не была номером в его дневнике. У неё появилось имя — Констанс. И впрямь беспечный поступок. — Мы должны вести себя осторожно, Констанс. Малейшая оплошность может нам дорого обойтись. Малейшая оплошность приведёт, ха-ха, к большому обсёру, моя дорогая. О да. К очень большому обсёру.
— Расскажи мне, — попросила она, ластясь к нему. — Расскажи мне про Безымянного Духа...
Про Безымянного Духа? Со временем, малышка моя (говорил Эфрам). Ещё нет. Вначале я поведаю тебе, как это всё начиналось.
В 1923 году группа людей прибыла в Голливуд и собралась в доме женщины по имени Эльма Юда Штутгарт. Она была богатой иммигранткой из Германии — вероятно, иммигрантка в данном случае неподходящее слово. Гражданка государства под названием Богатство, так будет правильнее. Она владела имениями и домами в нескольких странах, но часто возвращалась в свой любимый дом в Берлине. Госпожа Штутгарт не так давно овдовела: муж её при обстоятельствах скорей загадочных упал за борт трансатлантического лайнера. Ей прислуживал человек манер скорее грубоватых, баварский крестьянин из Шварцвальда. Она звала его Баллошка, хотя я полагаю это искажением первоначального прозвища или фамилии. Госпожу Штутгарт очаровало сравнительно недавнее изобретение — кинематограф. Продолжая учтиво называть его искусством, она ловко приспособилась делать на нём деньги.
Подлинной же страстью госпожи Штутгарт стала некая звезда немого кино. Она устраивала множество экстравагантных вечеринок на потеху своему любимцу. Вечеринки начинались в гламурном русле, но быстро стали средоточием разврата. Валентино, Уильям С. Харт и Толстяк Арбакл были завсегдатаями этих вакханалий. Госпожа Штутгарт в Европе слыла морфинисткой, а затем, однажды в Америке, превратилась в заядлую кокаинщицу. В определённых кругах кокаин уже тогда был популярным препаратом. В те дни пристрастие, вызываемое им, ещё не изучили в должной мере и не наложили запрет на его продажу. На вечеринках свободно обменивались курительными чашами с кокаином, и там господствовал полнейший наркотический разгул. Собственно, он-то, вместе с привычкой прикладываться к стакану и врождённым скудоумием, завёл Толстяка Арбакла в беду [41].
  
Режиссёр Джеймс Уэйл, автор фильмов Франкенштейн и Человек-невидимка, также был кокаиновым наркоманом и в 1930-х сделался одним из завсегдатаев вечеринок госпожи Штутгарт. Она без памяти влюбилась в Уэйла — и не встретила взаимности.
В конце концов ревность её нашла выход на одной из вечеринок, когда Штутгарт, застигнув своего фаворита в открытую флиртующим с Рудольфом Валентино, попыталась заколоть его ножом для колки льда, ха-ха! [42] Он нашёл это скорей отталкивающим. Вечеринки продолжались без его участия, постепенно выливаясь в откровенные извращения. К примеру, она нанимала окрестных пацанов, ещё даже не достигших половой зрелости, как сексуальных партнёров богатым гомикам, а чёртову дюжину мальчишек вынудили разыграть перед гостями омерзительную пьеску за авторством самой госпожи Штутгарт, и так они совокуплялись друг с другом, одновременно декламируя прескверные стихи. Вероятно, зрелище было незабываемое.
(Ты меня внимательно слушаешь, Констанс?
О да, Эфрам, честное слово, я слушаю!)
В ближний круг ночных гостей госпожи Штутгарт стали вхожи и более экзотические персоны (продолжал Эфрам). Например, мадам Блаватская, спиритуалистка-теософ, и Алистер Кроули, сам наркоман со стажем [43]. Он в общем-то был преизрядный мошенник и фокусник, этот Кроули, но фокусник из тех, кто обладает ключами к реальной власти, что само по себе довольно редкое явление. Госпожа Штутгарт научилась у Блаватской и Кроули кое-чему любопытному. Они открыли ей то, чего никогда не высказывали ни на публике, ни в печати, ограничиваясь намёками. Госпожа Штутгарт ударилась в эксперименты, и Кроули с Блаватской, встревоженные некоторыми её, гм, успехами, вскоре поспешно отбыли с континента. Но госпожа Штутгарт не ведала страха. Она продолжала восхождение — и спуск, ха-ха...
Она была увлечённой женщиной, эта госпожа Штутгарт. Кокаинщики и мефедринщики — неважно, курят они или нюхают, — рано или поздно обнаруживают, дорогая моя, что после первых нескольких доз наркотик доставляет им лишь тень прежнего наслаждения. Зато тяга к нему только усиливается. Как мы оба, Констанс, слишком хорошо знаем, мозговые структуры, ответственные за наслаждение, содержат определённое число клеток и могут перенести лишь некоторый уровень неестественной стимуляции, прежде чем отмирают.
Или выгорают, как ты бы сказала.
И что же остаётся? Что дальше?
Обезумевшая от ломки госпожа Штутгарт и несколько её несчастных монстроподобных друзей отыскали способ пробить этот барьер, перекинуть мостик в неизведанное. Они, прибегнув к определённым психическим упражнениям и войдя в контакт с определенными... гм, существами эфирного мира, обнаружили, что, заключив известные соглашения с этими существами, известными нам как Акишра, можно наслаждаться опосредованно, через функционирование мозговых центров других людей. Образно говоря, снимать пиратскую копию этого наслаждения. Для начала следует взять этих людей под контроль, чтобы центрами наслаждения и страдания в мозгу удавалось манипулировать в полной мере, а затем осуществить стимуляцию, посредством наслаждения или боли, маршрутизируя все ощущения через центр наслаждения. Как только стимуляция наслаждением оказывается невозможна, в игру вводятся сенсоры боли, и ощущения инвертируются. Можно испытывать часть этих ощущений, используя другой мозг в качестве посредника. Если контролируешь пятерых человек, можно кормиться с пяти мозгов, не рискуя повредить собственному. Это душа, моя дорогая Констанс, испытывает наслаждение или боль — мозг есть всего-навсего вместилище хрупкого маршрутизатора ощущений.
И вот госпожа Штутгарт становилась всё более и более нелюдимой. Многие конфиденты её погибли или покончили с собой. Вместе с тем росла и её психическая мощь — за счёт её, так сказать, договорённостей с Акишра, существами, благодаря которым паразитизм и стал возможен. Они поддерживали её в добром здравии, пока сверстники вокруг старились. Они кормились, при её посредстве, на расколотых душах людей, которых выбирала она своей добычей. Она забирала ощущения и разумы своих жертв, а душами питались Акишра. У неё возник своего род симбиоз с Акишра.