Истории, рассказанные шепотом. Из коллекции Альфреда Хичкока

Я попытался определить характер болезни, однако ее судороги мешали мне сделать это; я не смог поставить диагноз, но подумал, что она наверняка скоро умрет. На столе у ее кровати лежали какие-то бумаги — одна из них показалась мне завещанием, — а рядом стоял стакан с недопитым молоком. Больше я ничего не помню: в комнате было слишком темно. Я попробовал расспросить того человека — очевидно, ее мужа, — но у меня ничего не вышло. Он лишь монотонно повторял, что я должен спасти ее. Потом я вдруг услышал в глубине дома чей-то пронзительный смех — смеялась женщина. «Уймите ее! — воскликнул я, обращаясь к своему спутнику. — Кто у вас там — сумасшедшая?» Но он по-прежнему повторял свои просьбы, точно не замечая ничего вокруг. Больная тоже услыхала смех и, опершись на локоть, промолвила: «Ты погубил меня — что ж, смейся вместе с нею».
Я сел за стол с бумагами и стаканом, вырвал страничку из своего блокнота и написал рецепт. Тот человек жадно схватил его. «Не знаю, где вы это раздобудете, — сказал я, — но больше надеяться не на что». — «Благодарю вас», — ответил он; затем взял меня под руку и вывел из дома тем же путем, каким мы пришли. Покидая дом, я по-прежнему слышал визгливый смех неизвестной и стоны больной, которые становились все тише. Экипаж ждал меня, и я был тем же образом доставлен обратно».
Когда доктор Дилк закончил свою повесть, в комнате воцарилось неловкое молчание, ибо кто из нас осмелился бы сказать человеку вроде него, что он стал жертвой галлюцинации? Разумеется, он не мог покинуть дом и совершить этот удивительный визит к неведомой страдалице; то, что он сам поверил в это, казалось нам поистине невероятным.
Оставляя в стороне ненужные подробности, сообщу вам сразу: мы таки убедили доктора Дилка в том, что он не покидал ночью Верролла. Он и сам признал, что в его рассказе имеется множество несообразностей: как мог тот человек пройти прямо к нему в спальню? как могли они выйти — ведь дом запирается на ночь, и так далее, и тому подобное. Но хотя доктор вынужден был согласиться с нашей версией — а мы решили, что он всего лишь видел необычайно яркий сон, — сомнения явно не покинули его окончательно, и несколько позже, когда общая беседа перешла в иное русло, он попросил меня проехаться вместе с ним по здешним окрестностям.
«Я наверняка узнаю тот дом, — сказал он, — хотя и видел его в темноте. Мне поможет пруд, а также низкая дверь: чтобы пройти туда, я вынужден был пригнуться».
Я не стал говорить ему, что миссис Махогани тоже упоминала о пруде и низкой двери.
После полудня, сказав остальным, что нас заинтересовала местная церковь, мы с доктором сели в мою машину и отправились искать приснившийся ему дом. Исколесив всю округу без малейшего результата — короткий день уже клонился к вечеру, — мы наконец наткнулись на ряд домишек, где размещалась старая богадельня. Неожиданно доктор Дилк попросил меня остановиться около них. Он указал на мемориальную доску, висевшую на одном из домиков: она гласила, что богадельня построена неким Ричардом Каруайтеном в память о Филадельфии, его усопшей жене.
«Помните плиту, рядом с которой вы сидели в церкви?» — спросил я.
«Да, — пробормотал доктор Дилк, — из-за нее я тогда простудился. Смотрите, здесь есть дата — тысяча восемьсот тридцатый год. Кажется, она почти совпадает с той, что выбита над их склепом».
Мы заехали в ближнюю деревеньку — отсюда до Верролла было несколько миль — и после утомительных поисков, ибо все было закрыто на выходные, разыскали одного старика, охотно взявшегося сообщить нам то, что он знал о богадельне. Ее основал некий мистер Ричард Каруайтен; на это пошли деньги его умершей жены. Он был бедным человеком, кем-то вроде искателя приключений, женившимся на богатой невесте. Но счастливы они не были. У них все время случались ссоры и размолвки (по крайней мере, если верить тогдашним слухам — старику рассказывал об этом его отец); наконец Каруайтены поселились в большом доме неподалеку от их деревеньки — он цел и по сию пору. Впрочем, похоронены они близ Верролла, так как она была родом оттуда, из старинной семьи… Люди говорили, что вскоре в жизни Ричарда Каруайтена появилась другая женщина, которая подбивала его избавиться от законной супруги; так он, похоже, и сделал, ибо несчастная внезапно умерла, а поскольку любовница Ричарда в то время находилась в их доме и смерть Филадельфии была так удобна им обоим, поползли разные слухи… Но он не женился снова, а умер через полгода после жены, завещав пустить все ее деньги на постройку богадельни.
 
Доктор Дилк спросил, нельзя ли взглянуть на дом, где жили Каруайтены.
«Он принадлежит одному лондонцу, — сказал старик, — но его хозяин ни разу сюда не наведывался. Кажется, землю будут продавать под строительные участки, а дом снесут; во всяком случае, он уж лет десять как на замке. А не жили в нем, наверно, лет сто».
Не стану обременять свой рассказ лишними подробностями и скажу сразу, что после долгих проволочек нам удалось найти хранителя усадьбы и выпросить у него ключ. Когда мы миновали ее ржавые ворота и поехали к дому, уже совсем стемнело, но у нас были мощные фары и вдобавок электрические фонари. По дороге доктор Дилк попытался восстановить историю Каруайтенов, чью надгробную плиту мы видели в церкви близ Верролла.
«Они ссорились из-за денег, он пытался заставить ее подписать завещание в его пользу; возможно, она слегка захворала от всех этих переживаний — вспомните, что в то время в доме жила другая женщина… да, Филадельфия явно выбрала себе не лучшего мужа. Под рукой у него был какой-то яд, возможно, сильнодействующее лекарство. Он подмешал его в молоко и дал ей».
Тут я прервал его:
«Откуда вы взяли, что это было молоко?»
Доктор не ответил. Тут мы как раз подъехали к старому дому, зловеще маячившему перед нами в полумраке.
«Потом, отравив ее, — продолжал доктор Дилк, шагая к двери, — он горько раскаялся; он бросился на поиски врача, надеясь раздобыть противоядие и спасти жену. Любовница засмеялась ему вслед. Он не мог простить ей смеха в такой момент; он не нашел помощи! Врача поблизости не было. Его жена умерла. Никто не предъявил ему обвинения: его богатство служило как бы гарантией невиновности, к тому же в тысяча восемьсот тридцатом году вряд ли возможно было установить факт отравления — вспомните уровень тогдашней науки. Он не мог ни жениться на другой, ни воспользоваться деньгами; в конце концов он оставил их все на богадельню и умер сам, попросив, чтобы его имя было выбито на ее могильной плите. Отважусь сказать, что он сам наложил на себя руки. Возможно, он так и не разлюбил жену — всему виной были только деньги, эти проклятые деньги, целое состояние, которое он так жаждал назвать своим. Но что, если этот несчастный так и не обрел покоя? Если он до сих пор ищет врача?»
Мы переходили из комнаты в комнату этого угрюмого, пыльного, обветшавшего дома. Доктор Дилк растворил ставни окна, которое смотрело на задний двор, и мы увидели там небольшой пруд; дверь черного хода — мы едва разглядели ее в тусклом свете — была такой низкой, что человеку его роста пришлось бы нагнуться, чтобы пройти в нее. Он ничего не сказал. Мы поднялись наверх.
Тут Каминг выдержал эффектную паузу, дабы подготовить нас к финальной части своей истории.
— Итак, — продолжал он затем, — мы поднялись наверх по основной, широкой лестнице. Доктор Дилк огляделся и нашел другую дверь, отворявшуюся на узкую лесенку к черному ходу.
«Должно быть, это та самая комната», — сказал он.
Здесь не было никакой мебели; на стенах, покрытых пятнами от сырости, висели клочья дешевых обоев.
«А это что такое?» — вдруг спросил доктор Дилк.
Он поднял листок бумаги, ярко белевший на пыльном полу, и протянул его мне. Это был рецепт. Доктор вынул свой блокнот и показал мне, откуда вырвана страничка.
«Этот листок я вырвал сегодня ночью, когда выписывал здесь рецепт. Кровать стояла тут, а вот тут был стол с бумагами и стаканом молока».
«Но вы не могли побывать здесь сегодня ночью, — слабо возразил я. — Замок на двери… и все остальное…»