Возвращение (СИ)
Но глубоко внутри Агафья знала - это не сон. Это чистая правда.
В святилище зайти?
А к чему? Богиня всегда с ней. В душе и сердце. Ежели просила она отправляться в столицу, так Агафья и сделает.
С первыми лучами солнца покатила в сторону столицы кибитка. Хоть и ворчал Емельян, но хозяйку вез послушно. Агафья стоически терпела тряску, боролась с дурнотой и просила кучера поспешить.
Потерпит она, не рассыплется.
Ладога ждет.
***
Баня!
Как описать это место?
Как рассказать?
Когда горячий пар обволакивает тебя со всех сторон, когда хлещут нещадно дубовым веником, когда выбегаешь распаренная - и окатывают тебя ледяной водой - до визга. Но хорошо!
А потом сидишь, пьешь квас, и тело довольно поет, распаренное, чистое, счастливое...
Устя и сидела. Рубаху накинула, и глаза даже прикрыла от удовольствия. Квас вкусно пах смородиновым листом, голова была восхитительно пустой и блаженной, рыжие волосы высыхали и завивались крупными кольцами, кто-то шумел рядом, но ей не хотелось думать ни о чем.
Короткие минуты счастья.
- Устя, а что это у тебя?
Устинья лениво приоткрыла глаза. Аксинья устроилась рядом, и показывала пальцем куда-то на грудь Усти.
- Что?
- Родимое пятно, что ли?
Устя пожала плечами.
- Не знаю. Может быть...
И посмотрела на свою грудь.
Над левой грудью, как раз там, где ударила боль, у нее было несколько родимых пятнышек. И складывались они в подозрительно знакомый рисунок. Если приглядеться - веточка.
Та же, что и на руке?
Но ведь не было у нее под сердцем раны? Или была?
А огонек горел, ровно и неутомимо, грел черным, утешал и успокаивал. Устя больше не была беззащитна, и это было самым важным.
***
- Девушка, милая, красавица, не перемолвишься ли со мной хоть словечком?
Молодая холопка, которая выбежала с подворья Заболоцких, невольно окинула взглядом парня. А пуще того - деньгу, которую он крутил между пальцами.
Оба были привлекательны.
Михайла, слегка отъевшись, отмывшись и расчесав волосы, стал просто очарователен. Опять же, не босяк какой, а приличный юноша, в чистой рубахе, кожаных сапогах, с доброй улыбкой...
Как тут не поговорить?
Хоть и послали ее в лавку за тесьмой, так та, небось, не уползет, время еще есть.
- Чего тебе, молодец, надобно?
- Проводить тебя, куда прикажешь, да и поговорить по дороге. О том, о сем...
И как деньга исчезла из его руки? Волшебство такое, не иначе. Но она тут же появилась в руке холопки. А Лукерья посмотрела на парня уже более заинтересовано.
- Ну, проводи, когда время есть. А поговорить о чем хочешь?
- Так о Заболоцких же, красавица. Как зовут-то тебя?
- Лушкой кличут.
- Лукерья, значит. Имя-то какое у тебя красивое. И сама ты красавица. Куда там иной боярышне!
- Да уж не хуже других.
- Вот и я так думаю. А боярину моему ваша боярышня глянулась. Увидел, да и решил узнать, что и как. Говорит, красивая, а я вот, его не понимаю. Как по мне, так ты любой боярышни краше.
Не была Лушка красавицей. И жидкие волосы, и конопушки, и нос картошкой - тут на себя не сильно полюбуешься. Но самомнения у нее бы на троих хватило. Так что выпятила она грудь, и согласилась.
- Жаль, что боярин твой меня не увидал.
А увидал бы, так и плюнул, - мелькнуло в голове у Михайлы, но ослепительная улыбка и не дрогнула.
- Он мне про боярышню Заболоцкую приказал разузнать. А ты не думай, может, приедет он, так и тебя увидит? Какие уж тут боярышни... сколько их хоть у вас?
- Двое. Старшая, Устинья, да младшая Аксинья. Есть и еще одна, так та уже замужем.
- Значит кто-то из этих двоих. Они обе в возрасте, или одна еще в куклы играет?
- Вроде как обе в возрасте. Погодки они, да и похожи. Устинья, старшая, ей шестнадцать, семнадцать скоро. А младшей пятнадцать, погодки они.
- И ни одна не просватана?
- Так тут, мил друг, дело боярское. Приданое-то у боярышень есть, да небольшое, а мужа хочется не совсем уж голоштаного. Иной бы посватался, да худороден... перебирает боярин, а девки дома сидят.
- Так уж и сидят? Небось, есть у них мил-дружок?
- Я б знала. Нет у них никого, ни у одной, ни у второй. Устинья, та вообще скромная-тихая, такая целый день в светелке просидит и не шелохнется. Аксинья - покапризнее, с норовом. А сестре завидует.
- Так уж и завидует?
- Устинья старше. И красивее. Вот Аксинья и бесится.
- Так-таки и бесится?
- Сестрице-то она ничего не говорит. И маменьке. А я ж вижу, я умная! То она ей по-тихому нитки изорвет, то на платье пятно оставит! Устинье и невдомек, кто ей пакостничает, а то сестрица любимая!
Михайла ощутил совершенно непонятный приступ гнева.
Пакостничает она! ЕГО Устинье! Ах ты сикозявка недокормленная! Выпороть бы тебя, да руки пачкать неохота!
Кстати, а ведь у нее тот кошель остался! Надо бы наведаться, да и стребовать добычу? Деньги ему никогда не лишние!
- Неуж так таки и никто не замечает?
- Нянька ихняя видит, конечно. Сколько раз она Ксюхе вычитывала, да с той, что с гуся вода, отряхнется, и за старое.
- Нянька?
- Дарёна Фёдоровна. Намедни на ярмарку она с девками пошла, да там ее то ли ударили, то ли толкнули - много ли старухе надобно? Вот и слегла...
- Серьезное что-то?
Михайла почти не помнил старуху, которую задел, оттолкнул, но.... Если там что-то серьезное, то Устя может на него потом разозлиться. Вдруг ей эта женщина чем-то дорога?
- Да уж и не знаю. Устинья вокруг нее все время хлопочет, по ночам встает, вину заглаживает.
По ночам встает. Явно эта нянька ей дорога. А еще...
Если она ради няньки вот так носится, то ради любимого и вовсе горы свернет. Наверное. Заботливая...
- Какую ж вину?
- Так ей на ярмарку хотелось, боярыня и разрешила. А тут вишь как получилось! Дочь боярыня выпорола, конечно, и вот, няньку выхаживать приказала.
Выпорола?!
Его Устинью?!
Гнев снова полыхнул алым пламенем. Михайла еще обаятельнее улыбнулся, и принялся расспрашивать дальше.
Куда боярышни ходят?
Кто приходит к ним?
Может, лекари бывают? Травницы какие? Случается ведь и так, что девка порченая, но об этом никому и не скажут?
Холопка отвечала охотно. И еще одна монетка только подстегнула ее откровенность. Так что Михайла через пару часов знал все о семье Заболоцких, даже то, чего они сами и себе не ведали.
Оставалось только придумать, как правильно распорядиться знаниями. Но Михайла справится, он умный....
И сильно огорчала мысль, что в ближайшее время Устинью он не увидит. Если она никуда не ходит, разве что с матерью и в храм... может, сходить туда?
Конечно, его красавица будет на женской половине, но увидеть-то он ее сможет?
Надо, надо сходить к заутрене. Давно не был.*
*- к вопросу о свободе женщин в допетровской Руси. В гости друг к другу они ходили достаточно спокойно, и любовников заводили, и храм посещали. Исключение составляли самые богатые и знатные, вот там могла идти речь о глухом тереме. А не слишком богатые семьи на это смотрели проще. Прим. авт.
***
- Теодор, мин жель, ты сидишь такой печальный! Так нельзя!
Рудольфус, напротив, был само обаяние. Улыбался, жестикулировал...
Фёдор смерил его злым взглядом.
- Чего тебе?
Рудольфус не обиделся.
- Ты так печален из-за той красавицы?
Фёдор неопределенно хмыкнул.
Если признаваться самому себе - да! Боярышня его всерьез заинтересовала, но сделать-то он не мог ничего! Куда он - на подворье поедет? Когда хозяина дома нет?
Девок позорить? Себя на посмешище выставлять?
Что еще брат скажет? А матушка?
Ой, не одобрят. Ругаться начнут, нотации читать... а будешь возмущаться, так еще и вдвое достанется! Сиди и слушай, молчи и кивай!