Терминатор 1938 (СИ)
Такое складывалось впечатление, что товарищ Сталин, устав разбираться в дрязгах и интригах в Центральном Комитете и Политбюро, подходил к окошку кремлёвскому, закуривал трубку и, придя в хорошее расположение духа, звонил Берии: «ПослЮшай, Лаврентий, я тут вот что пАдумал, а выпусти этого, Бонда-шмонда на часок из конуры. Пускай побегает, разомнётся»! Верный соратник тотчас перезванивал другу Севе и тот срочно гнал английского шпиона на улицу. Как-то так.
Мне такие «выгулы» глубоко по барабану — организм работает словно часы швейцарские, застоя в мышцах от комнатного режима нет, но Зоя Павловна очень вылазкам радуется. Во-первых — прекрасная тёплая осень, сплошное «бабе лето», во-вторых — физкультура, моцион, если быстрым шагом или просто подольше походить по ближайшему скверу. Ну а третьим пунктом (в чём мастер спорта по пулевой стрельбе и лейтенант НКВД ни за что не признается) возможность «выгулять» новые шмотки. Наркомат не пожадился: пальто (два) и шляпки-платки и платья с чулками да перчатками — всё самое что ни на есть модное и заграничное. Девушка прям светится, когда просит «пять минут на сборы» и убегает к себе — одеваться да пудриться-краситься. Конечно, женское берёт верх над энкавэдэшным, не пять, а минимум минут 20–25 тратит Зоя на подготовку к променаду, но я стойко выдерживаю, светски беседуя с Дорой Марковной, а вот неистовый горец Гогоберидзе нервничает. По правилам конспирации торопить коллегу старлей не может (ему то, собственно, какое дело сколь быстро девушка собирается, не с ним же гулять идёт) но компенсирует Вася-Виссарион сожжение нервов подходами к гирям пудовичкам. Пыхтит, готовится превзойти мои рекорды, старательный, сука…
Самое прикольное, пока одни (Соколов с Невзлиной) гуляют, другие (Гогоберидзе с Малкиной) перефотографируют черновые записи, которые я делаю при прочтении прессы. Такая вот коммунальная идиллия. Хотя, скорее фоткают листки-черновики и пометки на газетных полосах спецы из квартиры этажом ниже, а Вася и «тётя Дора» лишь обеспечивают проникновение и возвращение бумаг на их прежнее место. И, надо признать, удаётся сие вполне профессионально. Только закавыка в том, что обычный, пусть даже суперподготовленный шпион отметит сдвиг мебели в комнате и книг да газет на столе, максимум в полмиллиметра. А я едва ли не на микроны могу отследить как было и как стало, если сосредоточусь, конечно…
После того как день в день «по прогнозам» Франция начала призыв резервистов, а Гитлер на партийном съезде заявил о желании жить в мире и добрососедстве с Великобританией, Польшей и Францией, ежели они не помешают судетских дойчей защитить от кровожадных чехов, ситуация немного, но изменилась. Поздно вечером заглянул на огонёк Всеволод Николаевич и попросил составлять свои отчёты и прогнозы о грядущих событиях, опираясь на свежие выпуски советских и зарубежных газет. До сводок ТАСС не допускают, сволочуги, но интересно им, оказывается, мнение Бонда-Соколова.
Не стал кобениться и накатал справку о польской армии, вполне себе чёткую, на начало-середину 1938 года прям абсолютно точную. Заодно сочинил донесения разведки Речи Посполитой в Генштаб о положении дел в РККА. По мнение лихих ляхов разведчиков — части Красной Армии на польской границе расквартированные, практически небоеспособны, солдатики забиты, замордованы старшинами и младшими командирами, а старший комсостав, выбившийся на волне репрессий «в люди» некомпетентен — уровень комполка РККА едва дотягивает до командира роты в армии Польской Республики. Ну и о низкой мотивации солдат щедро добавил: не хотят воевать за колхозы, видят как командиры пьют да по бабам шастают, сами морально разлагаются. А на строгих начальников бойцы повадились писать доносы как на троцкистов и шпионов, что крайне удобно для шельмования перспективных «красных офицеров». Подытожили свой доклад «польские разведчики» оптимистическим выводом, что ежели дружественная Германия подопрёт с тыла и поможет артиллерией и ударными, механизированными частями, то до Киева и Минска дойти делать нефиг, ибо РККА — колосс на глиняных ногах.
И по памяти дал «от имени поляков» сводку по репрессированным старшим командирам в западных округах на начало июля 1938 года. Пускай товарищ Сталин задумается над кадровой политикой.
То, что Польша нацелилась отгрызть от Чехословакии Тешинскую область и плевать хотела на возможную денонсацию Советским Союзом договора о ненападении, я и в первом послании упоминал, но после подробной справки по Речи Посполитой пришлось объясняться с Меркуловым. Не думал никогда, что стану добром поминать разумную машинерию, клятый скайнет, человечество поработивший и почти изничтоживший. Но «забитый в запас», на всякий случай, на «персональную флешку», в раздел «языкознание» польский, помог выкрутиться. Раскрыл Всеволоду Николаевичу небольшую служебную тайну — готовился Алекс Бонд-Соколов не только по СССР работать, но и по восточной Европе, потому и в курсе польских дел. Для пущего правдоподобия зачитал Меркулову мною же написанную сводку на ляшском наречии, с «варшавским акцентом», после чего спел пару похабных польских песенок. Убедил комиссара госбезопасности, на 146% убедил…
А Зое на прогулке напел, неспешно, по классическому варианту ухаживая за барышней (неспешно — от нечего делать, времени то свободного полно) очень даже лирическую «Я спросил у ясеня». Как раз девушка букет-икебану из листьев составляла, сработали ассоциации.
— Ой, Саша, прекрасная песня, спой вечером под гитару.
— Спою, только не эту.
— Почему?
— Слова написал враг народа, Владимир Киршон. Арестован и кажется расстрелян, с Ягодой яшкался, вместе с бывшим наркомом и погорел. Представляешь, что будет, если её исполнить в конспиративной квартире НКВД?
— Жалко, то есть не врага народа жалко, — сбилась и мило раскрасневшись начала «выкручиваться» Зоенька, — а то, что оказался врагом и песню петь нельзя. Слова какие хорошие: «Я спросил у тополя, — где моя любимая. Тополь не ответил мне, качая головой»…
— Вечером другую исполню, не менее душевную.
— Здорово, а как называется?
— Да без названия, там про собаку, про дом, про тётю…
— Ой, как интересно!
Светить таланты певческие не собирался, но, таки спровоцировал змий Гогоберидзе. Вася приходил на вечерние чаепития с гитарой и трогательно, со слезой исполнял «любимую песню товарища Сталина» — «Сулико». С милым акцентом, с надрывом, с душой: «Сердцу без любви нелегко. Где же ты, моя Сулико?». А потом «полировал» по грузински. И попробуй прерви исполнение любимой песни Иосифа Виссарионыча, приходилось терпеть. Только одним прекрасным вечером, отобрал у входящего на кухню Васи гитару и сбацал «песню харбинских белогвардейцев», ну, вы знаете…
Ваше благородие,
Госпожа разлука,
Мы с тобой родня давно,
Вот какая штука.
Письмецо в конверте,
погоди, не рви!
Не везет мне в смерти,
Повезет в любви…
Письмецо в конверте,
погоди, не рви!
Не везет мне в смерти,
Повезет в любви.
Ваше благородие,
госпожа чужбина,
Жарко обнимала ты,
Да только не любила.
В ласковые сети
Постой, не лови,
Не везет мне в смерти—— -
Повезет в любви.
В ласковые сети