Странная барышня (СИ)
Уговаривала себя недолго. В конце концов, рано или поздно всё равно я выйду за дверь. Пусть лучше это случится рано, чем сидеть тут, придумывать себе различные страхи и мучиться от неизвестности.
Набрав в лёгкие побольше воздуха, выдохнула и смело шагнула в коридор. Гостиную легко было найти по доносившимся звукам музыки. Кто-то очень талантливо играл на рояле.
Общий зал оказался огромен. По мне он больше напоминал бальный, чем гостиную. Рояль в нём действительно имелся. Худая женщина средних лет играла на нём какую-то печальную мелодию, до этого никогда не слышанную мною. Но она была прекрасна и одновременно вводила в лёгкий сплин. Хотелось плакать и слушать.
Всё пространство заставлено диванчиками и фруктовыми столами. Наподобие того, что я недавно ополовинила.
Но особенно бросились в глаза наряды женщин. Большая часть была разодета, как на приём к самому императору, сверкая драгоценностями и обмахиваясь дорогущими веерами. А вот вторая часть посетительниц гостиной были в таких же форменных платьях, как и я. Причём обе группы не перемешивались между собой и старались кучковаться в разных концах зала. Вернее, “форменные” кучкуются в дальнем уголке, а “бриллиантовые” оккупировали всё остальное пространство.
Тут даже гадать на кофейной гуще не надо, чтобы понять: никакой общности и равенства в лечебнице нет. Всё как в жизни… И я в данном случае отношусь к низшему сословию.
Волнует ли это меня? Нет. Но будет волновать тех, кто попытается взять надо мной верх. Обязательно кто-то из “бриллиантовых” постарается ткнуть новенькую лицом в грязь. А если учесть, что психика у многих нестабильна, то и чего похуже может случиться. Не удивлюсь, если те, кто в форменных платьях, находятся в роли неофициальных прислужниц.
Я же на такое не подпишусь, поэтому обязательно возникнут конфликты. Вместе с ними о пациентке Озерской сложится превратное мнение у администрации, и проторчу здесь очень долго. Блин! “Поправила” душевное здоровье!
Женщины в гостиной на пару секунд замерли при моём появлении. Потом одна расфуфыренная особа важно подошла ко мне, обмахиваясь веером, и пренебрежительно произнесла.
— Понятно. Ещё одну “прачку” нам подсунули. Кажется, здесь скоро нужно будет строить коровник для таких, как она.
Среди “бриллиантовых” раздался смех.
— Вот вы этим и займётесь. Так уж и быть, разрешаю, — благосклонно кивнула я. — Да! Ешьте поменьше сладкого. У вас от него кожа слишком дряблой стала.
Хотела обойти застывшую в недоумении мадам, но была больно схвачена ею за локоть.
— Ты как, девка, ко мне обращаешься?! — гневно воскликнула она. — Перед тобой графиня…
— Забыли перед графиней добавить “сумасшедшая”. Нормальные-то за пределами этого особняка живут, — не дав до конца представиться, перебила её я и, резко приблизившись, страшным голосом прошептала на ухо, чтобы никто не услышал. — Ещё раз дотронешься — вилку в глаз воткну. Я ведь тоже сумасшедшая. Не забывай об этом ни на минуту. Придёт время — начну с тебя, сладенькая. Оно скоро наступит… Молись…
Кажется, шалость удалась. Графиня, побледнев, резво отскочила от меня с воплем.
— Ненормальная!
— Это понятно, но я так и не услышала вашего имени.
В ответ тишина.
— Не хотите говорить? Жаль. Оно теперь очень важно для меня, — с вежливой улыбкой закончила я разговор и пошла к группе в форменной одежде.
Подойдя к настороженным женщинам, представилась.
— Озерская Елизавета Васильевна. Надеюсь, не помешаю?
Отвечать никто не торопится. Внимательно разглядывают меня, явно выискивая признаки сумасшествия. Впрочем, как и я у них. Почти все молодые, примерно моего возраста. Из десяти “форменных” только две женщины отличаются преклонным возрастом.
— А мы завтракать сегодня будем? — спросила одна из пожилых.
— Завтракать? — не поняла я. — Кажется, скоро ужин намечается.
— У Лидии Петровны память плохая, — пояснила курносая девушка. — То всё помнит, то ничего. Даже как её зовут иногда забывает и где находится. Вот опять: ничего… Но потом вспомнит и плакать начнёт.
Понятно. Болезнь Альцгеймера с прогрессирующей деменцией налицо. Видимо, намучились со старушкой родственники, прежде чем сюда определили.
— Не приведи господь! — произнесла я вслух, покачав головой. — Хотя я бы тоже хотела многое забыть. Чуть в монастырь мачеха не упекла, желая избавиться от нелюбимой падчерицы.
— Да у нас тут почти все такие! — расслабившись от того, что я не сумасшедшая, махнув рукой, сказала девушка. — Не ко двору пришлись в родном доме, вот и спровадили с глаз долой. Я — Ира Деньгина… Ирина Николаевна, купеческая дочь. Но мы тут все друг друга по именам зовём.
— Очень приятно, Ирочка. И этих “бриллиантовых” тоже по именам?
— Кого?
— Ну, этих… — показала я на женщин в нарядных платьях.
— Нет… Не доросли… И зря вы, Лиза, в спор с графиней Зинаидой Борисовной Зобниной вступили. Поверьте, что к добру подобное не приведёт.
— Посмотрим. Я дома с мачехой и её сынком справлялась. А они, поверь, змеи ещё те.
— Верю, — вздохнула она. — У меня дядя и двоюродный братец из той же породы. Благодаря им тут и очутилась, как батюшка преставился. Но графиня Зобнина — змея очень знатная. У неё яд поопаснее будет. Она как бы главная над всеми дамами. Перечить ей никто не смеет.
36
Постепенно в разговор вступили и остальные женщины. Мы перезнакомились с ним, и уже через час были если не в дружеских, то в приятельских отношениях точно. Ненормальных среди них практически не было, если не считать пожилую Лидию Петровну с деменцией и дочь помещика Краснова с нервным тиком. Но упекли её сюда не из-за него. Всему виной лунатизм: не единожды она просыпалась в одной сорочке далеко от своей усадьбы и не помнила, как там оказалась. Причём происходило это не регулярно, а время от времени. Однажды, когда Ангелина, так её звали, чуть не замёрзла в зимнем лесу, очень небедное семейство посовещалось и оплатило лечение здесь.
Но даже Лидия Петровна и Ангелина не тянули на сумасшедших, несмотря на свои отклонения. Остальные же женщины — подавно. Так что мы очень хорошо провели время за интересным разговором. Единственное, что портило атмосферу, это напряжённое внимание со стороны знатных дам. Они не приближались к нам, но пристально наблюдали за тем, как остальные “простушки” принимают меня. Кажется, наше дружеское общение не всем пришлось по вкусу.
Когда последний ледок в отношениях растаял, я спросила про матушку Клавдию.
— А Ворона сильно злобствует?
— Кто? — опять не поняли меня.
— Клавдия. Почему-то у меня ассоциации именно с вороной, когда её вижу.
— А ведь и верно! — рассмеялась хохотушка и самая говорливая из всех Ира Деньгина. — Очень похоже. Но только при ней так не скажи. Матушка Клавдия на самом деле хорошая, но строгая до такой степени, что аж слова не вымолвить от волнения, когда она гневается.
— Пакостит?
— Нет. Заступается. Но коль провинилась, то молиться заставляет по несколько раз в день и в меню с неделю одну постную пищу включает.
— Какое меню?
— Обыкновенное. Ах да! Ты же у нас новенькая и ничего толком не знаешь! Каждый вечер перед ужином одна из молодых монахинь вместе с едой приносит меню… Это список такой из блюд. Мы его рассматриваем и выбираем, что завтра есть будем.
— Хорошо живёте! — приятно удивилась я.
— Не жалуемся. Так вот, Ворона… Ой! Вот теперь и я так её назвала! Лиза… — с укором посмотрела на меня Ирина. — Зачем ты это сказала? А вдруг вырвется, где не надо? Так вот, матушка Клавдия в обычные дни, если сердится, то может принести постное меню. Обязательно проверяет, чтобы провинившаяся до и после еды прочитала длиннющую молитву, а потом сама долго читает нотации. На завтрак, обед и ужин.
Так устаёшь от этого, что и еда не в радость. А уж если кто буйствовать начинает, то переводит на первый этаж. Но это надо совсем прогневить смотрительницу: руки там попытаться на себя наложить, на людей кидаться, другие тяжкие непотребства творить. Потом Илья Андреевич решение принимает, как дальше быть.