НеТемный (СИ)

Когда-то эта тварь была человеком. Слабая душонка даже для Тьмы оказалась мусором, вот она и гниёт в этом теле.
На упыре железный пояс, его цепь лежит на полу парой витков — этой длины хватит, наверное, чтобы покусать всех в телеге.
Он просто сидит на корточках, уперев длинные когтистые руки в пол. На его груди, словно паук, отсвечивает красноватым цветом «брошь хозяина» — драгоценный рубин в лапчатой оправе, воткнутый этими самыми лапками прямо в рёбра.
Теперь ясно, почему эти двое шепчут. Упырь не спит, а усыплён «брошью» — мои слуги сотни таких делали.
Где-то рядом второй артефакт, наверное, в руках у надсмотрщика. Если он что-то заподозрит, то просто сорвёт заклинание, и упырь искусает всех в этой клетушке.
И чего они боятся? От укусов упыря есть противоядие, надо только знать состав яда. Хотя, конечно, сначала надо выжить.
— Громада, а молитва-то помогла, — захихикал бард, подмигивая мне и шлёпая разбитыми губами, — Я сам видел. Твоё Древо сжалилось, и охранник даже с лошади долбанулся от усталости, пока тебя мочалил.
Известие о том, что кто-то меня бил, вызвало праведное возмущение. Да я же его сразу придушу, и сделаю это правой рукой.
— Который? — сипло спросил я, и удивился, впервые услышав свой голос.
Другой голос. Незнакомый. Такой мощный, что даже упырь позади встрепенулся и всхрапнул.
— В смысле, который? Кто, охранник? — бард снова подмигнул, и я понял, что у него какие-то проблемы с глазом. Лоскут кожи под бровью едва держался над заплывшим веком.
Чародейка молчала, безвольно болтаясь на каждой кочке. Колдуны холода и так бледные и худые, но эта девушка даже в темноте была уже похожа на скелет.
Первым делом, если ты хочешь обезвредить колдуна, надо лишить его воды. Ну, избить, связать, заморить голодом тоже не помешает.
То же самое касается и барда. Судя по разбитым губам, спеть магическую песню он сможет ещё не скоро. Я бы ещё пальцы сломал, и руки, лишив возможности играть на инструменте. Хотя бардовскую магию я никогда не считал чем-то серьёзным.
И всё же странно, почему колдунья до сих пор не вырвалась — есть десятки способов получить воду. Может, она ещё слишком неопытная?
Тут я осознал, как сильно сам хочу пить.И вздрогнул, когда сбоку раздался хохот.
— А, горилла, уже проснулся⁈ Как поспал, хорлова ты падаль?
Рядом с клеткой на лошади ехал надсмотрщик. С паклей грязных волос, со сломанным носом, светящий пробелами в зубах, одетый в мешковатые штаны и безрукавку с клёпаными накладками. Голые мускулистые руки с напряжением держали длинное мощное копьё, только конец у этого копья был тупым, и больше напоминал молоток. Теперь я понял, чем меня избивали.
Несмотря на крепкую комплекцию, мне этот беззубый всадник тоже показался низкорослым, даже миниатюрным.
Не сразу до меня дошло, что это просто я — большой. Реально здоровый, как горилла. Мои ноги, протянувшиеся к барду с чародейкой, были как настоящие брёвна.
— Ну что, услышал тебя Лиственный Свет? А, упырева моча? — надсмотрщик снова расхохотался, а потом резко ткнул меня в плечо копьём.
— Да как ты смеешь… — начал было я и резко дёрнул рукой, чтобы отвесить наглецу пощёчину.
Цепь зазвенела, доска с колышком надсадно треснула, но при этом тряхнуло всю повозку, будто колышек был связан с несущей рамой. Упырь сзади взволнованно завыл, заскрёб когтями, а надсмотрщик, захохотав, снова всадил в меня копьём.
Удар в челюсть был ощутимым, и я почуял кровь во рту. Кажется, зуб.
— Ты, грязь под моими ногами, тебя сожрут черви живьём, гнус небесный! — я потянул другую цепь, — Я — Деся!.. — но в этот момент мне здорово прилетело в затылок.
Лбом я протаранил толстый прут и несколько мгновений смотрел на искры перед глазами. Странно, что попытка вызвать ауру Тьмы, которая просто сожрала бы моих врагов, ни к чему не привела.
Я обернулся, чувствуя, как ярость начинает закипать в крови.
Ещё один надсмотрщик. Внешность у него соответствующая гнусной профессии работорговца — засаленная лысина, бородавчатая челюсть с малярийными губами.
 
Этот толще, намного крупнее, одет побогаче и пестрее, и на поясе висит меч в дорогих ножнах. В руке он тоже держал тупое копьё. Хотя нет, не тупое, это такой железный чехол на наконечнике.
— Успокойся, листва-переросток, — бородавочник поднял в другой руке красный камушек, потряс им, — Если ты не понимаешь по-хорошему, значит, к заказчику мы довезём тебя в более интересном виде.
Он кивнул в сторону упыря. Как я и думал, вот и второй артефакт от «броши хозяина», в руке жирного бородавочника.
— Да, да! — засмеялся беззубый, — Нам сказали, что упыри тоже пойдут.
— Здорово ты его приложил, Щербатый, — бородавочник с недоверием рассматривал меня, — Святолистник, а матерится так, портовая шлюха позавидует.
Я выдохнул, осаждая ярость, возникшую в моей душе. Даже стало интересно, почему я так вспылил, уже давно отвык так злиться. Скучная жизнь Жреца Тьмы отучает от любых ярких эмоций.
— Вот и отлично, — улыбнулся бородавочник, — Ну, а пока, для закрепления… — Он поднял другой камушек, молочно-белого цвета, и сжал его в пальцах.
Тут меня скрутило от боли и я, выгнувшись, сверзился спиной на доски, чуть не пробив их затылком. Аха-а-ап, светлой воды мне за шиворот!
Словно тысячи игл скрутили каждую мышцу, и несколько секунд я обитал где-то на девятом круге ада. Вот, кажется, прошла вечность, и боль так же резко ушла, как и возникла.
О-о-о-ох, поглоти меня, Бездна…
— Это чтобы помнил, святоша, — со смехом бросил бородавочник, его голос удалялся.
— Да, чтобы помнил! — и в челюсть мне прилетело тупым копьём. Потом хохот беззубого тоже унёсся вслед за главарём.
Я полежал несколько секунд, глядя в потолок и успокаивая дыхание. Магия всегда была частью меня, и не сразу я мог поверить, что Тьма не повинуется моей воле. Выть от бессилия и обиды я не собирался, просто надо было принять это как данность.
Странный обмен. У меня снова есть рука, но нет магии. Вот уж данность, так данность.
Но меня интересовала ещё одна данность… Почему у меня такое острое, зудящее до самых глубин моей тёмной души, ощущение, что не только тело, но и весь мир вокруг — не мой?
Так, в любом случае, сначала надо выбраться.
Сплюнув зуб на пол, я снова сел. Звякнули цепи.
— Светлый, чтоб тебя… — снова прошипела колдунья.
— Заткнись, грязь, — резко бросил я, внимательно осматривая кандалы на руках.
Только что меня пришпорили другим артефактом, называемым «поцелуй белого дьявола». И он тоже состоит из двух частей — вторая, сделанная из косточки беса, должна примыкать к моей коже.
Не сразу, но я ощутил на себе удивлённые взгляды. Поднял глаза, посмотрел на колдунью и барда.
Бард, несмотря на затекающую в глаз кровь, таращился на меня, как на призрака. Даже колдунья, которой поза и так доставляла страдания, вся изогнулась, разглядывая меня.
— Чего уставились, тупицы?
— Моркатова стужь, — вырвалось у неё, — Что с ним?
— Такого в Маюновых сказках не было, — покачал головой бард, — Святоша ругается. Это же… я даже не знаю…
Я ничего не ответил, продолжая поиски. Так, кажется, вот он где…
В ржавом железном браслете на правой руке было прорезано отверстие, в которое аккуратно вставлен и заварен кузнецом «поцелуй белого дьявола». Со внутренней стороны эта косточка выглядывала утолщением, прижимаясь к моей коже.
Вырезана дырочка отвратно, сварка ужасная, и артефакт очень уж большой. Мои слуги и то делали изящнее, и уже давно научились производить такие артефакты гораздо миниатюрнее, так просто не найдёшь.
Я потянул цепь, повернул браслет, рассматривая кусочек кости через отверстие. Да уж, не вытащишь…
— Лиственник, что с тобой? — снова спросила колдунья натужным, хриплым голосом.
Я не ответил, только равнодушно скривился. Чародейка снова от бессилия повисла на цепях. Одна моя голая ступня была как раз возле её голой коленки, торчащей из порванного платья.