Договор на одну ночь (СИ)

И заметить, что подходили все, кроме Лены.
Когда нахожу ее – раз за разом ловлю одно и то же. Взгляд перед собой. Движения на автомате. И невидимая для глаза «зона отчуждения» вокруг нашего столика.
– Племянница Шамли еще и поёт, ты знал? – Петр тоже провожает девицу взглядом и возвращается ко мне.
– Я ничего о них не знаю.
Петр кивает на сцену, где сейчас стоит бузуки (прим. автора: греческий национальный струнный инструмент).
  
– Каждые выходные целые концерты тут. Хорошая девочка. Творческая. У них и танцы, и песни. Она Шамли неплохо ресторан раскрутила. – Желание Петра "поднять" девчонку в моих глазах – тоже симптоматика. Но уже его. Просто он – хороший человек. Только она в моих глазах не падала. В отличие от сразу многих из-за нее.
– Поёт, наверное, лучше, чем тут готовят.
Петр улыбается.
– Ты только Шамли этого не скажи. Не переживет.
Улыбаюсь в ответ. Жестом отбрасываю ключик от угла сомкнутых губ.
Не знаю, то ли у официантки-Лены в этот момент тактика сбивается, то ли иначе, как через «зону отчуждения», в нужное ей место не пройти, но улавливаю боковым зрением движение и порыв ветерка. Пахнет вкусно. Нежно так.
Когда поднимаю взгляд – проезжаюсь по плечу и провожаю уже спину. Колено Петра задевает подол длинной юбки.
Сидящий напротив староста запрокидывает голову. Улыбается и ловит взгляд племянницы Шамли. Она, стыдливо отвернувшись, ускоряется и шмыгает за дверь.
Мило это. Очень мило.
– Себе ее хочешь? – Спрашиваю для понимания и, отчасти, спокойствия. Если Петр ее себе присмотрел – уже хорошо. В обиду не даст.
– Нет, ты что. – Но он вполне искренне удивляется. – Девочка же совсем. За ней сын здешнего старосты таскается. Пусть разбираются. – Петр отмахивается и вроде бы разговор можно заканчивать. Мы почти доели. Водоподвод обсудили. Я свои вопросы тоже задал.
– Ясно. Голову морочишь девке. – В шутку «осуждаю». В ответ получаю смешок. Ничего он не морочит. Просто когда ты свободен – тянет воровать девичьи улыбки.
Снова улавливаю движение. Лена выскальзывает из-за двери и хочет повторить свой трюк, прошмыгнув мимо.
Не знаю, зачем это мне, но теперь не даю.
Когда ты свободен – хочется воровать девичьи улыбки. А когда заебан — разве хочется?
Вовремя выставив руку, пальцами ловлю тонкое запястье.
Прижимаюсь к пульсу. Быстрый.
Взгляд поднимаю. Смотрит вниз. Сначала пугается, потом хмурится.
А на меня-то за что злишься?
Взяв себя в руки быстрее дядьки, смеряет прохладным взглядом. Совсем не так, как в уборной.
– Чем-то могу помочь? – Вроде бы вежливая фраза, а по ощущениям – нахуй послала. Это улыбает.
Незаметно веду большим пальцем по запястью. Вспыхивает.
Девчонка ты. Совсем еще девчонка…
– Возьмешь у нас заказ? Лена.
Выдергивает руку и прячет ее за спину. Щеки розовеют сильнее.
Глазами лупит молнии.
Молодец, правильно. Тебя нельзя трогать без разрешения.
Лена обводит взглядом стол, возвращается к моему лицу.
– Вам не понравилось то, что заказали?
– Почему? Понравилось.
«Тогда что ж вы не доели?» спросить не рискует.
Молчит.
– Кофе хочу заказать.
Кивает.
– А вам, кирие Петр? – Поворачивается к Петру и даже в лице меняется.
Аж… Обидно, что ли?
– И мне, Элена. Если можно.
– Вам всё можно, конечно.
Упархивает.
Петр ерзает и кашляет в руку, но ничего не говорит. И я не оправдываюсь. Что бы он там себе ни думал, у меня свои эксперименты.
Я ставлю пятьдесят на пятьдесят, что кофе нам принесет не Лена. Сам себе проигрываю. Сам себя выигрываю.
Проходит минута с небольшим и она снова появляется с подносом.
В прошлый раз от кофе в джерке, по нашему – в ибрике, я отказался. Сегодня попробую.
Лена очень аккуратно начинает расставлять на столе маленькие медные ибрики, конфетницы и такие же чашки.
– А в эту пятницу концерта не будет? – Вопрос ей задает Петр. Поверх так и не погасшего румянца ложатся новые яркие пятна. Да че ж ты так волнуешься?
– Нет, кирие Петр. Концертов не будет месяц точно.
Петр присвистывает.
– Сезон же как раз. Почему?
Я подмечаю, как девичьи губы сжимаются. Покорность в ней как-то мирится с то и дело прорывающимся бунтом.
– Дядя Димитрий так решил, кирие Петр.
Она улыбается старосте. На меня снова не оглядывается. Прячет поднос за спиной, склоняет голову.
– Вкусного вам кофе, кирие Петр, кирие... Андрей. – Когда смотрит на меня, волнуется. Сложно в ответ не улыбнуться. Я стараюсь сдержаться.
По слишком аккуратному для нашей местности носу россыпью легки еле-заметные веснушки. Смуглая кожа идеально сочетается с миндалевидным разрезом глаз. Радужки – томно-медовые. Губы – искушающе пухлые.
С такими хочется ебаться и детей рожать.
Наверное.
– Спасибо, Лена, – немного склоняю голову. В ее очаровательной голове, уверен, изгаляюсь, удерживая так долго. В моей – любуюсь симптоматикой. – Жаль, что сегодня подача без спецэффектов.
Я просто шучу, но в ответ получаю обиженный-обиженный взгляд. Девчонка только не фыркает, а мысленно, мне кажется, всё же нахуй шлет.
– Ваши спецэффекты дорого всем стоят.
Развернувшись, уходит. А я тянусь за кофе.
Нихуя я в них не понимаю, конечно, но очень всё мне интересно.
  
Глава 8
 
Лена
Быстрым шагом ухожу прочь от злосчастного столика и клянусь себе не возвращаться в зал, пока Петр с Темировым в Кали Нихта.
В грудной клетке жжет и распирает. Мне столько хотелось сказать…
При участии этого мужчины в моей жизни значительно прибавилось унижений и проблем, а он шутит про спецэффекты.
Очень, блин, смешно.
Ужасный человек. Просто ужасный.
Я поняла это еще утром, прочитав ту статью. Образ отстраненного и по-хорошему сдержанного депутата осыпался тонкой штукатуркой. Жена охарактеризовала Андрея Темирова совсем не так.
Вспыльчивый. Самонадеянный. Амбициозный. Нетерпеливый. Жаждущий безоговорочной поддержки и бесконечной похвалы. И при этом… Изменщик. А она еще и готова его простить, вы представляете? Святая женщина.
Не знаю, что может уронить в моих глазах человека сильнее, чем склонность к предательству. Я этого никогда не понимала и не пойму.
Поверив каждому слову в той статье, посмотрела на мужчину другими глазами и поняла, что прислушиваться к нему было бы верхом глупости.
Вернувшись в Кали Нихта я планировала прекратить свой бунт, но делать это надо было раньше.
Надувшись из-за своей мнимой правоты и непонятно что кому доказывая, я забыла выключить огонь под кастрюлей с бульоном. Всё чуть не закончилось сожженой кухней и пожаром.
В последний раз по заднице я получала, ещё будучи подростком. Но этим утром дядя снова расчехлил ремень.
Я, как дурочка, стыдно бегала вдоль набережной, умоляя не бить. Он следом – требуя остановиться, иначе будет хуже.
В итоге было хуже. Поймал. Скрутил. Отходил так, что кожа до сих пор горит огнем. Но куда сильнее задета гордость.
Всё это – на глазах у местных, туристов, бесячего Георгиоса.
Обидно настолько, что хочется выть. Только сил продолжать корчить из себя оскорбленную невинность во мне уже нет. Я признала свою вину во всем. За все попросила себя простить. Приняла наказания.
Убедилась: нечего слушать заезжих изменщиков, которые ни черта не смыслят в нашей бытности, хоть и имеют греческие корни.
Жаль, что я не сделала этого сразу.
***
Обслуживать людей сегодня мне было особенно сложно. Понятно, что большинство обитателей и гостей Милфеи чхать хотели на разборки Димитрия Шамли с племянницей, но я себя чувствовала так, будто каждый сидящий в нашем кафе слышал, как я визжала и просила остановиться, а дядя перечислял мои грехи.
  
И, словно издеваясь, именно сегодня о себе напомнить нужно было злосчастному Темирову.