Однажды ты пожалеешь (СИ)

– Слышал, Андрюха, какое дерьмо ваша новенькая про тебя распускает?
Я только отмахивался. Знали бы они, в какое дерьмо вляпался я… Хотя я и сам этого не понимал до той минуты, как позвал ее в тепличку. Вот тогда возникло ощущение, что всё, переступил черту, после которой оставалось только катиться на самое дно… В тот момент я ненавидел себя даже больше, чем Ярика.
Я видел издали, как она вошла в тепличку, видел, как захлопнулась дверь. Но не смог вытерпеть и трёх минут. Рванул туда.
Никогда не забуду её взгляд, которым она прожгла меня насквозь, выбегая из теплички. Столько боли и разочарования было в нем, что горло тисками перехватило.
Хотя после такого я заслужил не только взгляда. Я ненавидел себя, а бил Чепу, словно на нем отыгрывался за собственную трусость…
А потом, когда нас застигла там директриса и Дашина мать, я вдруг понял – вот он выход. Меня отчислят, и я хотя бы так отделаюсь от Ярика. А Даша… с ней, решил я, объяснюсь позже, когда всё немного уляжется.
  
35.
 
Как же я надеялся, как уповал на то, что Безобразная Эльза меня выгонит к чертям, и всё наконец закончится. Да она и сама чётко дала понять, что вышвырнет меня без вариантов. Если случай с Дашей, говорила он, еще можно было списать на тупую шутку и ограничиться предупреждением, то притон в стенах школы – это ни в какие ворота.
Но чудесного избавления не случилось…
И опять-таки спасибо Ярику. Как он мог подействовать на мать – ума не приложу. Когда мы еще с ним более-менее нормально общались, он, бывало, рассказывал, что с матерью у него отношения не просто плохие, а чудовищные.
– Она меня ненавидит с самого детства. И не скрывает этого, – как-то поделился он.
– Да ну! – не поверил я. – Так не бывает. Мать у тебя жестит, конечно, но ведь не прям ненавидит… ну, мать же…
Яр тогда лишь невесело хмыкнул.
– А ты читал «Мартышку» Франсуа Мориака?
Я скосил на него глаза. Нашёл что спросить.
– Даже не слышал о таком.
– Ну да. Но если в двух словах, то там мать ненавидит своего сына.
– Просто так? Или малый заслужил?
Тягостно вздохнув, Ярик ответил:
– В общем, тетка одна, изначально обычная сиделка, но такая, амбициозная очень, в погоне за титулом баронессы вышла замуж за мужика, которого не любила и презирала. Он болен был слабоумием и чем-то ещё. Тем не менее она родила от него сына, который внешне – копия отца. Ну и вот за это она сына и возненавидела. Называла его мартышкой. Бесконечно унижала, измывалась, ну вот как ты говоришь, жестила.
– И чем всё закончилось?
– Отец устал от этого беспросветного ада, взял сына за руку и спрыгнул в пропасть.
– Капец. А к чему вообще всё это?
Ярик посмотрел на меня и, усмехнувшись, сказал:
– Я, когда читал, все время думал, что почти как про мою мать написано. Но та, из книги, хотя бы своего сына презирала за то, что он слабоумный и никчемный. А моя… она просто ненавидит меня и всё. За то, что я есть. Я и шахматами заниматься начал, и по учебе старался, чтобы она… ну хотя бы уважала как-то.
Я от таких откровений тогда не нашелся даже, что сказать.
– Помнишь, нас на сборы в воинскую часть отправляли? – продолжал Ярик. – И мать Чепы еще примчалась к школе, сумку ему притащила с вещами и едой… Все над Чепой ржали тогда, он сам ее стыдился, а я завидовал. Этого дегенерата Чепу и то любят…
– Блин, Яр, ну может, мать у тебя просто такая, неэмоциональная. Но она же тебя кормит, одевает…
– Потому что должна. Потому что иначе пойдут разговоры, а она над своей репутацией трясется. Но если я у нее что-то попрошу, даже мелочь, она черта с два даст. Даже если ей это ничего не стоит. Просто назло. Говорю же, она меня ненавидит.
– А ты ее?
– Ну теперь тоже. Наверное.
«Мартышку» я всё-таки потом прочитал, чисто из интереса. Жесть, конечно. Но не мог поверить, чтобы у Яра в семье творилось подобное. Наверняка он сгустил краски. Но в любом случае если, по его словам, безобразная Эльза ему и в мелких просьбах отказывала, то как уступила здесь? Впрочем, какая уже разница...
 
Забив на ее запреты и обещание следить за мной в оба, я подкатил к завхозу, и за пятихатку он дал мне ключ от нового замка к тепличке. Надо же мне где-то скрываться от вездесущего Ярика. И потом, я все же рассчитывал, что Эльза рано или поздно нагрянет туда с проверкой и теперь уж точно меня вышвырнет.
За эту тепличку бедную Стоянову наши чуть не распяли. Девки всерьез вознамерились ее отловить и побить, пришлось вмешаться тайком, потолковать. Но девки – не пацаны. Как следует их не прессанешь, а слова понимают плохо. Бить Стоянову они не стали, но нагадили по-другому – написали на ее куртке мат.
Вся первая смена в тот день эту картину наблюдала, ржали как кони, а я не мог к ней даже подойти. А потом она посмотрела целенаправленно на меня, посмотрела как на мразь. Как будто решила, что я это сделал. Как будто я могу такой тупой фигней заниматься. Хотя пропажу своего телефона она ведь тоже мне приписала.
Яр тогда благородно отдал ей свою куртку, ну, в общем-то, хоть тут пригодился. А мы с Рыжим пошли выяснять, кто это изобразил. Искать долго не пришлось. Шпана сразу сдала Черемисину с потрохами.
Пока Рыжий занимал её цепного пса Дыбовскую, я отволок Катрин в первый попавшийся пустой кабинет.
– Ты чё творишь, дура?
– Ты про куртку Хацапетовки? Это не я!
Я вытряхнул содержимое ее сумки на пол.
– Придурок! – взвизгнула она. Присев, начала проворно собирать всё обратно, но черный маркер я успел заметить и наступил на него. Потом наклонился, поднял, показал ей.
– Это была просто шутка! Она же стукачка! Тебя из-за нее чуть не выгнали, – чуть не плача, залепетала Черемисина и тоже встала с корточек.
Я схватил её за локоть, притиснул спиной к стене, сам встал вплотную.
– Просто шутка? – наклонившись к ней, процедил я со злостью. – А если я сейчас пошучу? Напишу у тебя на лбу, что ты дура?
Черемисина судорожно, часто и шумно дышала, глядела на меня во все глаза.
– Ну и пиши! – хныкнула она.
А потом неожиданно подалась вперед и поцеловала меня в губы. Я резко отшатнулся.
– Дура! – бросил ей и выскочил из кабинета.
Ну реально – совсем с ума сошла.
Позже меня догнал Рыжий, спросил:
– Ну что? Поговорили? А то она там рыдает до сих пор сидит. Дыба ее утешает.
– Да ну ее, – отмахнулся я.
– Может, успокоится теперь.
Черта с два! И если б только одна Черемисина мутила воду… Сплетни про Стоянову разлетелись стихийно и быстро, как чума, хоть мы с Рыжим и говорили, что всё это бред. Даже с пацанами из параллельного подрались.
Это вскоре после случая с курткой было. Мы стояли на улице, в торце школы, и тут она идёт вдалеке. Пересекла двор, вышла за ворота.
Радин, из «Б», глядя на нее, вдруг ляпнул: «Как бы эта давалка опять не настучала…», но договорить не успел. И закрыться не успел. А я разбил костяшки о его зубы.
Рыжий сначала пытался меня оттащить, но в конце концов тоже вовлекся. И хотя нас было всего двое против четверых, но бешеная ярость пришпоривала меня нереально. Рыжему вот только не повезло – ему сломали зуб. Но зато сплетни про неё после той драки быстро сошли на нет.
Стоянову по-прежнему не любили, доставали постоянно, но хотя бы не болтали про неё всякую чушь и больше не пытались устроить темную.
Когда ее начинали гнобить в классе, я сразу ощущал на себе пристальное внимание Яра. Хотя я заверил его, что мне на нее плевать. Надеялся, наивный, что он тогда потеряет к ней интерес и отцепится. Но он, наоборот, впился в нее как пиявка. Шагу не давал ступить, каждую минуту терся рядом.
Впрочем, потом мне уже начало казаться, что они и правда подружились. По-настоящему. Обращался он с ней по-доброму и смотрел с теплом. А уж когда за нее вступался перед классом, так прямо весь горел праведным гневом. Ну не мог же он настолько правдоподобно отыгрывать какую-то роль? И зачем?