Однажды ты пожалеешь (СИ)

Кстати, тут он ошибся. Мама, когда успокоилась, вынесла ему вердикт: «Хороший мальчик, не то что… сама знаешь кто».
На другой день мой беспокойный Ярик снова явился к нам. Заходить, правда, отказался наотрез. Просто с порога сунул ей ещё один букет, даже красивее, чем накануне. Пробормотал, краснея и запинаясь от волнения, «простите-извините» и сбежал.
Маму это вдруг растрогало, так что она опять повторила: какой все-таки хороший мальчик!
  
25.
 
После каникул мы с Яриком сблизились ещё больше. Он стал часто бывать у нас дома и уже не так стеснялся моей мамы. К себе, правда, не приглашал, но я и не рвалась побывать в доме директрисы. К тому же, как я поняла, отношения у него с матерью были очень сложные.
Он не жаловался, но иногда проскальзывало. Когда я сетовала, что моя мама слишком меня опекает, аж душит этим, Ярик возражал, что это прекрасно и он бы многое дал, чтобы о нем хоть наполовину так заботились.
Было у нас и общее. Его отец бросил их много лет назад, просто сгинул в неизвестном направлении, и жили они с матерью тоже вдвоем. Так что тут мы с ним друзья по несчастью.
В первые дни четверти одноклассники мне еще припоминали мое выступление на алгебре. Особенно Черемисина и Чепов. Видать, задело их. А Дыбовская вообще заявила, что я до сих пор жива только потому, что про неё ничего тогда не сказала. Но с Яриком любые нападки переносились гораздо легче. Он и меня поддерживал, и одноклассников осаживал, как мог.
А самое главное, он сумел приструнить классную. Уж не знаю, чем он ее припугнул, – сам Ярик почему-то уходил от ответа – но она перестала ко мне цепляться. Не любила, конечно, по-прежнему, но молчком. Без демонстрации.
Меня распирало от любопытства, как он так смог. Но Ярик сначала вообще утверждал, что он тут ни при чем. Однако я своими глазами видела, правда, случайно, как он остался с ней в пустом классе и что-то сказал. Очень тихо. Притом она нервничала и как будто оправдывалась, Ярик же казался абсолютно невозмутимым.
Потом он все же раскололся.
– Да ничего такого. Серьезно. Просто сказал, что если она не угомонится и будет дальше тебя третировать, я кое-что расскажу про неё матери. Я даже уточнять не стал, что именно расскажу. Честно говоря, я и не придумал, просто на понт взял, но, видать, у нее и правда рыльце в пушку.
Таким я Ярика никогда не видела. Твердым, холодным, уверенным. Никак не вязался он с милым скромнягой, к которому я уже привыкла. Впрочем, мы же все ведем себя по-разному в разных ситуациях. Так что это нормально. Важно то, что его ход сработал. Вероника от меня отстала. За весь ноябрь – у нас с ней не произошло ни единого конфликта.
Более того, она вдруг прекратила так откровенно флиртовать с Исаевым. Относилась хорошо, но ничего лишнего себе не позволяла. Ни игривого тона, ни сладких улыбочек, ни двусмысленных фраз, ничего. И заниматься она его больше не оставляла, да и просто после уроков не задерживала, как раньше. По-моему, она даже смотреть в его сторону стала в сто раз реже.
Что касается самого Исаева, то он попросту ломал мою психику, потому что его я не понимала совершенно. Он и раньше ставил меня в тупик своими перепадами, необъяснимыми метаниями без всякой причины от демонстративного игнора к злым насмешкам и тупым выходкам. Но иногда вдруг оборачивалась и ловила на себе его пристальный взгляд, который он сразу же отводил.
Взгляд ведь многое может выражать. Так вот в эти моменты Исаев смотрел совсем без злости, серьёзно так смотрел и очень выразительно. Мне даже на секунду начинало казаться, что он может быть нормальным, но потом опять…
* * *
В начале декабря наша русичка поскользнулась и сломала ногу. Кто как, а я ужасно расстроилась. Среди местных учителей она одна из немногих, кто мне понравился и по-человечески, и как педагог. А мои однокласснички-идиоты обрадовались, потому что замену ей пока не нашли и нас попросту отпустили домой.
Только радоваться им долго не пришлось – на другой день мы узнали, что, пока русички нет, вести у нас будет сама Эльза Георгиевна. Все скисли и поникли. Но больше всех напрягся Ярик.
 
Потом я поняла почему.
Эльза Георгиевна никакой материал нам не давала, а просто весь урок гоняла по разрозненным вопросам из тестов ЕГЭ за прошлые года.
– Каким размером написано стихотворение Лермонтова «Тучи»?
Все молчали, а она злилась.
– Ну! Ямб? Хорей? Дактиль? Мухина!
Света, заикаясь, промямлила, что забыла.
– Рановато у тебя, Мухина, начались проблемы с памятью. Черемисина!
Катрин аж скукожилась под грозным взглядом директрисы и не вымолвила ни слова.
– Позор! Лиддерман! – повернулась она к Ярику.
– Ямб, – неуверенно ответил он.
Господи, как она на него уставилась! Как на презренное ничтожество, честное слово. Как будто он сделал что-то непотребное, растоптал все ее надежды, опозорил себя и всю их фамилию. Даже на Чепова она так не смотрела.
– Лиддерман, насколько я помню, у нас отличник, – произнесла Эльза Георгиевна ледяным и в то же время язвительным тоном. – Даже его фото висит на доске почета в фойе. Но этот отличник не в состоянии ответить на простейший вопрос! Молодец. Гордость школы, нечего сказать.
Я скосила глаза на Ярика. Он сидел прямо и неподвижно, будто окаменел. Только желваки заострились и на виске, вздувшись, дергалась голубая венка. Бедный…
– Стоянова, – продолжала директриса свой расстрельный опрос.
– Дактиль, – выпалила я наобум и, очевидно, попало в яблочко.
– Наконец-то, – хмыкнула Эльза Георгиевна и продолжила дальше нас терзать: – Какому герою принадлежит фраза…
Не знаю, как другие, а я после ее урока чувствовала себя полностью истощенной. Что уж говорить о Ярике. На него смотреть было больно, хотя он и старался не подавать виду.
Всю перемену он молчал, а когда прозвенел звонок, вместо того, чтобы пойти со всеми на химию, Ярик сказал:
– Я, наверное, не пойду. Нехорошо мне.
Я за него по-настоящему испугалась. Он все еще казался мертвенно бледным и каким-то оцепеневшим.
– Может, в медпункт зайдем? – предложила я.
– Да нет, – качнул головой Яр. – Мне просто не хочется идти на урок. Нет настроения.
Ну еще бы!
– А хочешь, я сбегу вместе с тобой?
Он отреагировал не сразу, словно никак не мог сбросить заторможенность. Но потом вдруг улыбнулся.
– Ну давай. Может, тогда куда-нибудь пойдем, раз такое дело?
– Почему нет? – подхватила я. – Гулять так гулять!
– А поехали на каток? Умеешь на коньках кататься?
– Уметь-то умею. А где коньки взять?
В Зареченске мы катались на пруду, когда лед встанет. И у меня действительно неплохо получалось. Но коньки с собой я, конечно, не взяла.
– Так там же дают в аренду, на час стоит какие-то копейки.
– Поехали! – воодушевленно согласилась я, радуясь, что мой друг наконец ожил.
Пока все поднимались на третий этаж, в кабинет химии, мы с Яриком спустились в гардероб, забрали свои куртки и уже через минуту выскочили на крыльцо, одеваясь на ходу.
– Первый раз в жизни сбегаю, – признался Ярик.
– С почином, – засмеялась я, но смех мой тут же оборвался.
На крыльце, подперев каменную колонну плечом, стоял Исаев. Флегматично взирая на заснеженную улицу, он курил и никуда не торопился. Но увидев нас, ухмыльнулся. Точнее – увидев Ярика. Меня он показательно игнорировал.
– Что, Яр, надоело учиться? Сваливаешь? Куда катится мир…
– Кто бы говорил, – буркнула я.
– А при чем тут я? Это он у нас гордость школы, а я же подонок и кто там еще, а, Стоянова? Короче, с меня взятки гладки.
– Пойдем. – Я подхватила Ярика под локоть и потянула к воротам.
Попался же нам этот Исаев так некстати! Только всё испортил своими ухмылками.
Но через пару часов мы и думать о нем забыли. Каток, куда привез меня Ярик, был замечательным! Огражденный по периметру забором, он весь сиял разноцветными огнями. Из динамиков лилась музыка. И всё кругом казалось сверкающим и волшебным.