Рыцарь Спиркреста (ЛП)

— Софи скорее умрет, чем позволит тебе помочь ей! — восклицает Араминта.
— Я знаю, она сказала мне, что прыгнет с часовой башни, прежде чем возьмет у меня деньги.
— И могу тебя заверить, что она совершенно серьезно это сказала.
— Тогда как, черт возьми, я должен помочь?
— Тебе вообще не нужно было помогать! Тебе просто нужно было не облажаться!
Араминта делает паузу, затем смотрит на меня. — Зачем ты вообще с ней переспал, если собирался развернуться и сделать что-то подобное? Я знала, что ты способен быть настоящим куском дерьма, но это мудацкий поступок даже по твоим убогим стандартам!
  
Я замялся. — Она… она сказала тебе, что мы… спали вместе?
Это не совсем тот термин, который я бы использовал для описания того, что произошло между мной и Софи, но если бы я описал все так, как произошло, я уверен, что Араминта залезла бы мне в штаны и оторвала бы мне яйца голой рукой.
Она гримасничает. — Мы говорим о Софи. В отличие от тебя, для нее такие вещи — большое дело.
Я горячо прерываю ее. — Для меня это тоже, блядь, большое дело!
— Очевидно, нет, раз ты трахнул ее в одну секунду, в следующую донес на нее в школу, а потом сказал всем, кого она ненавидит, что она, по сути, твоя шлюха.
Ненависть в ее глазах отбивает у меня охоту отрицать что-либо из того, что она только что сказала, поэтому я этого не делаю.
— Слушай, я знаю, что облажался, ясно? Но я ведь тоже не робот! — Я наклоняюсь вперед, понижая голос. — Она и меня обидела, знаешь ли!
Араминта сужает глаза, но молчит, как будто ждет объяснений.
Поэтому я тороплюсь объяснить, пока она не ударила меня, а она, похоже, очень этого хочет.
— Она сказала, что занималась со мной сексом только для того, чтобы избавиться от меня, а потом она не могла — она даже не хотела видеть мое лицо, пока мы… По крайней мере, я занимался с ней сексом, потому что это была она, потому что я хотел этого — она же едва могла заставить себя посмотреть на меня. Как ты думаешь, каково это было?
— Очевидно, что это было дерьмово, — признает Араминта, — но в контексте происходящего это вполне логично, ты не находишь? А если рассказать всем, что вы трахались только для того, чтобы выставить ее в дурном свете, ей ведь не станет легче от всего этого, правда?
— Я не пытался заставить ее оглядываться, я…
Но Араминта прерывает меня. — Правда, Эван, в том, что ты всегда хотел ее для себя, а поскольку ты слишком труслив, чтобы признать это, ты просто предпочел бы, чтобы она не досталась никому другому, поэтому ты превращаешь ее жизнь в ад, чтобы в ней не осталось ничего, кроме тебя. В конце концов, ты добился некоторого успеха, потому что она доверилась тебе настолько, что сказала, что получила эту работу, и даже как-то соизволила переспать с тобой, а ты умудрился испортить обе эти вещи, и все ради чего? Чтобы сохранить хоть какую-то власть над ней, пока есть возможность? И знаешь что? Твой подход "выжженной земли" не заставит ее полюбить тебя — ты просто все разрушишь.
Мне начинает надоедать, что все называют меня трусом, но я не говорю об этом Араминте. Вместо этого я вздыхаю и говорю: — Что же мне делать?
Араминта моргает. — Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, как мне достучаться до нее? Я был мил с ней у себя дома, и мне было приятно, я хранил ее тайну и предлагал ей остаться у меня, чтобы она могла продолжать ходить на ту работу, а потом, когда все наконец-то наладилось и мы стали целоваться, она просто повернулась и сказала, что это все ужасная ошибка, она была пьяна, она пожалела об этом и ей нравится кто-то другой. Что же я тогда делал не так?
— То, что ты был с ней мил один гребаный раз, не означает, что она автоматически обязана тебе своей полной и безграничной любовью, Эван! Боже мой, ты что, ребенок? Неужели ты не можешь быть с ней милым только потому, что она тебе действительно нравится и ты хочешь, чтобы ее жизнь была хорошей, а не потому, что ты чего-то от нее ждешь?
Я опускаю глаза, стыд пылает на моем лице. — Я могу, но…
— Но что? — огрызается Араминта. — Но ты получаешь все, что хочешь, так почему же Софи должна быть другой?
— Я этого не говорил.
— Тогда что?
В конце концов, я говорю ей правду, и она звучит еще более жалко, чем кажется. — Но это чертовски больно.
— Правда? — Араминта встает и взваливает на плечи свою сумку. — Больно, Эван? Это трудно и больно — работать ради чего-то, чего ты хочешь, не зная, получишь ли ты это когда-нибудь? Ну, Софи чувствует себя именно так. Все время. Так что, по крайней мере, будь благодарен, что в твоей жизни нет какого-нибудь придурка, который все усложняет только потому, что может. О, подожди. Ты. Ты сам усложняешь себе жизнь, и ты слишком глуп, чтобы это понять.
Она смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. — К твоему сведению, раньше ты был любимым человеком Софи в этой школе. Все, что ты хочешь сейчас, у тебя было в девятом классе, и ты все это выбросил. Ты мог бы даже получить это снова в этом году, если бы хоть раз попытался быть порядочным человеком. Но ты пожинаешь то, что сеешь, Эван, так что, может быть, тебе стоит попробовать посеять немного добра для разнообразия?
А потом она поворачивается и уходит, оставляя меня одного в классе, чтобы я опустился на высокую парту, уткнувшись лицом в руки и размышляя о том, почему никто не хочет сказать мне то, что я хочу услышать для разнообразия.
Слова Араминты не выходят у меня из головы.
Раньше ты был любимым человеком Софи в этой школе.
Я никогда не вспоминаю о нашей дружбе в девятом классе. Все произошло так быстро, так быстро закончилось. К тому времени, как она появилась, я уже третий год училась в Спиркресте, и у меня была своя дружба. Ее очевидная и болезненная неловкость каким-то образом привязала ее ко мне, и я протянул ей руку дружбы, поскольку никто другой, похоже, этого не сделал.
Дружить с Софи было весело. В то время она представляла собой странное сочетание очень серьезного и довольно глупого характера. Немного занудный ребенок, трудолюбивый и с почти взрослым чувством добра и зла.
Но мы могли часами разговаривать, играть в дурацкие игры, подшучивать друг над другом. На занятиях мы стали сидеть рядом друг с другом. Я отвлекал ее рисунками и записками, она объясняла мне все, что я не понимал. На Рождество я даже попросил маму помочь мне купить ей хороший подарок.
Из всех моих дружеских отношений с Софи это было самое свежее, самое искреннее. Мы не говорили о праздниках, о работе наших родителей, о деньгах. Мы говорили обо всем остальном.
И чем ближе мы становились, тем больше Лука, Северин и другие замечали это. Сначала это были безобидные подколки: кто твоя новая девушка? Вы с Софи собираетесь пожениться, когда подрастете?
Глупое детское дерьмо.
Потом стали появляться вопросы: ты интересуешься ею только потому, что хочешь узнать, каково это — встречаться с бедным человеком? Неужели бедные девушки легче поддаются, потому что их можно просто подкупить подарками и деньгами?
Моя первая и единственная ссора с Лукой произошла в тот день, когда я застал его за разговором с Софи в столовой. Он задавал ей миллион вопросов, а потом трогал ее волосы, что я особенно ненавидел. Мне это было так неприятно, что хотелось ударить его.
Когда я спросил его об этом позже, он сказал: — Мы будем управлять этой школой, Эван. Эта девушка не одна из нас, она просто мешает нам. Но если ты хочешь оставить ее рядом, то тебе придется смириться с тем, что мы будем делиться. Ты не будешь единственным, кому удастся засунуть себя в ее бедную душу.
В тот день я ударил его. Его отец позвонил в школу. Школа позвонила моему отцу. Мой отец пригрозил, что вышвырнет меня из Спиркреста. Но если бы я уехал из Спиркреста, я бы не только потерял Софи, я потерял бы все.
Поэтому я остался в Спиркресте и помирился с Лукой. Он получил много власти, все, что я хотел в Спиркресте. Но Лука не соврал насчет совместного проживания. С тех пор все девушки, с которыми я пытался быть вместе, с которыми встречался, всегда оказывались в руках Луки в тот или иной момент.