Запретная нота (ЛП)

Мои ноздри вспыхивают.
— Ты взрываешься от эмоций. Не можешь себя контролировать, поэтому так легко увидеть кнопку твоего самоуничтожения.
Его слова, словно яд, обволакивают меня и душат дымной, навязчивой настойчивостью.
Он нащупывает что-то у своих ног. Мгновение спустя бросает мне коробку.
— Подарок. — Говорит отец.
Низ моего желудка вываливается наружу.
Презервативы.
— Не пойми меня неправильно. Это не из-за наследства. — Я практически слышу его шипение, как будто змея внутри выходит поиграть. — Это для твоего же блага. Я не хочу, чтобы ты разрушил жизнь какой-нибудь девушки так же легко, как свою собственную.
Моя грудь вздымается и опускается.
Коробка с презервативами остается у меня на коленях, проникая сквозь джинсы к коже.
— Ты никогда не сможешь получить то, что хочешь, Зейн. — Шепчет отец. — Эти девчонки в Redwood Prep могут быть ослеплены твоей внешностью и талантом, но здравомыслящая женщина увидит тебя насквозь — безответственного и ненадежного. — Он упирается пальцем, мозолистым от многолетней игры на гитаре, в коробку. — Так что тебе лучше постараться свести к минимуму последствия своих необдуманных поступков.
Безумный смех бьётся в моей груди и пытается вырваться изо рта. Кажется, будто невидимая рука схватила моё сердце и сильно сжала.
Смаргиваю сердитые слёзы, застилающие глаза. Папа неправильно истолкует это. Он подумает, что я плачу, потому что мне больно, а на самом деле я плачу, потому что другой вариант — задушить его.
Отец опускает окно.
— Рон.
Великан топает к моей стороне машины и открывает дверь. Он бросает на меня взгляд, который говорит: Ты собираешься выходить или мне нужно тебя проводить?
Я выбегаю из машины, и презервативы падают на землю.
Рон поднимает их и протягивает мне.
Хватаю коробку и бросаю её в машину. Серебристые упаковки вылетают из крышки и разлетаются над головой отца, как конфетти.
Глаза отца расширяются от шока, и он отбивает латекс грубыми, бешеными движениями.
Смотреть на это приятно.
Так приятно, что я понимаю, что хочу большего.
Больше этого шока в его глазах.
Больше ощущения победы.
Мои губы кривятся в знак мрачной уверенности, и я наклоняюсь к машине, чтобы сказать через окно.
— Ты прав, папа. Я тот самый сын, который срывается с катушек, не заботясь о последствиях.
Отец усмехается.
Я улыбаюсь ему.
— Я покажу тебе, каково это, когда я выхожу из себя.
Иду в дом с новой решимостью.
Папа считает меня неудачником.
Ну и что?
Всем нравятся аутсайдеры.
Пришло время показать папе, какой ад может обрушить на его королевство кто-то вроде меня.
ГЛАВА 12
ГРЕЙС
Я ненавижу похороны.
Они напоминают мне о ней.
О Слоан.
То, как рыдала её мать, отказываясь позволить работникам кладбища опустить гроб в землю.
Как плакали её сестры, беззвучные слёзы катились по их лицам.
Как никто не пришёл.
Она умерла в одиночестве.
Отвергнутая.
Забытая.
И всем было наплевать.
Всем, кроме репортеров.
Новостные фургонов.
Камеры.
Журналисты, которых приходилось сдерживать полицейской лентой и знаками «не переходить дорогу».
Шакалы, пирующие на нашей боли.
Стервятники с тушей.
Эксплуататоры даже в смерти.
Я смотрю на травянистый холмик, где покоится мать Каденс. Передо мной — тщательно ухоженный газон, роскошные надгробия и сад, где скорбящие члены семьи могут найти минутку утешения среди красочных цветов.
Последнее пристанище Слоан совсем не похоже на это. Её тело покоится на государственном участке, а надгробные плиты потрескались и откололись. На некоторых даже есть граффити. Вокруг неё — обнищавшие лачуги, следы незаконного проживания. Наркотики свирепствуют. Ежедневные убийства ведут прямую линию к кладбищу.
Там нет покоя.
Нет сада.
Только сорняки, которые буйно разрастаются, пируя на разлагающихся костях, питающих почву.
  
Желчь поднимается в горле, и гнев, дремлющий в душе, вместе с яростью, кипящей под кожей, доходят до кипения.
То, что случилось со Слоан, — непростительно.
Виновный был пойман и сейчас сидит в тюрьме, но виноват не только тот, кто завладел ножом. Вокруг ходят люди, чьи руки испачканы в крови. Люди, которым ещё предстоит понести наказание.
Я уже должна быть дальше в своей миссии. В том, что расследование застопорилось, виновата я. Я слишком погрузилась в свою роль учителя в школе Redwood Prep. Я начала заботиться об учениках.
Некоторые из них — придурки, чего и следовало ожидать в таком эксклюзивном месте, как Redwood Prep. Но есть и те, кто, как Слоан, просто пытается найти свой путь.
Дети, получающие стипендию, занимают особое место в моём сердце.
Я хочу, чтобы они добились успеха.
Я хочу, чтобы они взлетели.
Я хочу стать стеной между ними и уродливой правдой, с которой мы со Слоан были вынуждены столкнуться в Редвуде.
Между хаосом с Каденс и Маллизом, расследованием преступника, виновного в пожаре, уклонением от своих чувств к Зейну — я была занята.
Не теми вещами.
Всеми отвлекающими факторами.
Сегодняшние похороны растопили лед, сняли слой путаницы и все прояснили.
Я не просто преподаватель в Redwood Prep.
Моя цель гораздо глубже.
Слоан ждёт, когда я докопаюсь до истины.
Сжимаю руки в кулаки, когда священник произносит несколько слов о небесах и покое.
Виола, сестра Каденс, слегка всхлипывает. Тринадцатилетняя девочка одета в чёрное платье с пышной юбкой и чёрные туфли на каблуках. Каденс одета во что-то более официальное — чёрное бархатное платье А-линии и маленькую вуаль на лице.
Датч, Зейн и Финн одеты в одинаковые костюмы.
Забавно. Несколько дней назад они были в костюмах на свадьбе Каденс и Датча.
А теперь в костюмах на похоронах её матери.
После всех их безумных поступков я не могу не пожалеть эту компанию друзей. Потеря любимого человека, даже если он совершил множество ошибок, может разорвать ваше сердце на части.
Священник продолжает.
— И я знаю, что Тина наблюдает за нами с небес, улыбается и мечтает обнять вас.
Небес?
А Слоан тоже там?
Я так не думаю. Иногда мне кажется, что я вижу, как она смотрит на меня. Ждёт, когда я сделаю то, что нужно сделать, чтобы она смогла вернуться домой.
Священник закрывает свою книгу.
— Да смилостивится Господь над её душой.
Почти смеюсь.
Бог, которого я знаю, не является Богом милосердия. Если так, то почему он позволил Слоан страдать? Зачем позволять людям, виновным в её смерти, процветать и жить дальше, не верша правосудие? Почему оставил меня жить с чувством вины и боли?
До моих ушей доносится тихий ропот. Я вижу, как священник движется вдоль шеренги похоронщиков, пожимая им руки.
Светловолосая девушка обнимает Каденс за талию и что-то ей говорит. С другой стороны Датч держит её за руку, сжимая.
Позади них на некотором расстоянии стоят Сол и Серена. Они оба выглядят неуютно.
Зейн и Финн выглядят соответствующе мрачными.
Я зачесываю локон за ухо, изучая Зейна с высоты деревьев. С такого расстояния трудно разглядеть его глаза, но я знаю, что они сверкают на солнце. Смесь зелёного, голубого и золотого.
Чёрный костюм и полуночно-фиолетовые волосы придают ему ауру опасности. Как нож. Острый и режущий. Не помогает и то, что волосы убраны назад, привлекая моё внимание к высоким скулам и челюсти, способной перерезать человека пополам.
Я слышу, как за спиной хрустят листья.
Застыв, поворачиваюсь и задыхаюсь от шока.
— Мистер Кросс?
— Мисс Джеймисон.
Голос у суперзвезды глубокий, хриплый.
Как только я его слышу, думаю о Зейне. У них обоих похожий тембр, но голос Зейна похож на грубую ласку, а Джарода Кросса — на мёд, гладкий и соблазнительный.