Curriculum vitae (СИ)
* * *Три дня спустя, когда организм, накупавшись до одури, навалявшись на ослепительно-белом песке, нажарившись до ожегов на августовском солнышке, начал активно сопротивляться водным и солнечным процедурам, а капризная прибалтийская погода испортилась, Айвар отправился отрабатывать общественные повинности. Инга, как ответственная за самочувствие гостя, потащила Григория осматривать местные достопримечательности. Первым номером в экскурсионной программе значились памятные места боёв Первой мировой войны. Распутин знал про эту войну только то, что она была. Советская школьная программа заботливо обходила частности этой трагедии, сосредоточившись на проклятиях в адрес преступного самодержавия и бестолковых генералов. В семье Инги и Айвара Первая мировая война оказалась очень личной – выкосила или покалечила всех мужчин, овдовила женщин, а передний край проходил в километре от семейного хутора. Поэтому Григорию было интересно узнать что-то новое от потомков непосредственных участников событий, подёрнутых флёром недосказанности и умолчаний.
– Вот отсюда латышские батальоны поднимались в атаку, – Инга спрыгнула в еле заметную канавку, оставшуюся на месте окопов полного профиля, – а уже через четыреста шагов располагались немецкие позиции. И наши стрелки с одними винтовками, без артиллерийской поддержки шли на пулеметы. Первые цепи погибли почти полностью, повиснув на проволочных заграждениях. По их телам, как по мосткам, побежала следующая волна. Среди них был и мой прадед…
– Выжил? – коротко спросил Григорий.
– Да! – тряхнула головой Инга, – его ранило уже позже, во время немецкой контратаки. Пойдем, я покажу, где. Тут недалеко…
Григорий шёл, не торопясь, за юркой девчонкой, любовался ее легкой, спортивной фигурой. Бывшее поле боя за полвека превратилось в болотца и холмики, порядком заросшие лесом. Глаза примечали особенности ландшафта и привычно проводили рекогносцировку местности, уши слушали скрип стволов и посвисты ветра. Нос с удовольствием вдыхал пахнущий мхом и соснами воздух, а мозг удивлялся нахлынувшим незнакомым ощущениям, будто всё это уже видел и слышал. Невысокие взгорки с мохнатыми елями у подножия, серое предгрозовое небо над кронами… Он представил себе рогатки, надолбы и ряды колючей проволоки, щедро рассыпанные по лесным холмам… Получилось очень реалистично, но в зимнем антураже. Бои-то были рождественские… “Ну и воображение у меня! Видно, хорошо голову солнышком напекло!” – усмехнулся про себя Распутин, прибавляя шаг.
– Вот здесь это случилось, – Инга стояла на ровной и длинной гряде, явно искусственного происхождения. – Латышские стрелки прорвали оборону немцев, но дальше продвинуться не смогли. Вот оттуда, – она вытянулась на цыпочки, словно пытаясь вырасти выше сосен, – била немецкая артиллерия, а отсюда, – тоненький пальчик описал дугу между двумя холмами, – стреляли немецкие пулеметы…
Инга спрыгнула на мох, провела рукой по ковровой поверхности, подняла глаза на Григория и посерьезнела.
– Латышские стрелки целые сутки отбивали контратаки немцев, а помощь так и не пришла…. Тогда прадеда ранили, а оба его брата – погибли. Они отослали его, как самого младшего, за патронами, а сами так и остались лежать около пулемета…
– А почему тут не видно старых окопов?
– Болото! На ладонь вниз уже вода. Немцы построили вал, укрепили бревнами – получилась настоящая крепостная стена, кое-где еще видны её остатки…
– А почему не пришла помощь?
Инга посуровела.
– Сибирский корпус отказался идти в атаку. Какие-то политические требования… А на самом деле просто испугались! Трусы! – последние слова Инга сказала, стиснув зубы, почти прошипела. Григорий изумился тому, как преобразился её облик, сжались в узкую струнку пухлые губки, сузились до щёлочек зеленые глазищи, а все лицо стало угловатым и мраморно-белым.
– Сибиряки испугались? – поперхнулся от удивления Григорий, – что-то не верится…
– А что тут удивительного? – аккуратный ротик Инги скривился в усмешке. – Митинг они устроили. Революцию. А на самом деле побоялись идти в атаку… Они там все такие…
– Гм… Инга… А ничего, что я тоже сибиряк? Или ты меня тоже считаешь трусом?
– Ты? Ты же из Москвы!
– Да. Но оба мои деда – из Сибири. И оба погибли в сорок первом под Москвой… Даже могил не осталось. Мои родители переехали в столицу, чтобы быть поближе к месту их последнего сражения.
Инга закусила губу и быстро пошла обратно к хутору, не оборачиваясь.
Озадаченный Григорий плёлся сзади. Его неприятно кольнуло обвинение в трусости и он ломал голову, как могло случиться, чтобы инертные, в массе своей аполитичные сибиряки бастовали в то время, как латыши – будущие преторианцы революции – тысячами гибли за веру, царя и Отечество. “Чушь какая-то! Надо посидеть в библиотеке и разобраться,” – думал он, ещё раз оглядывая оставшийся за спиной насупившийся лес и вновь удивляясь странному, пугающему, накатывающему со спины ощущению де жа вю.
* * *– Vectētiņš! Vectēvs atbrauca! (Дедушка! Дед приехал!) – радостно вопила Инга, повиснув на шее широкоплечего коренастого старика, будто сошедшего с книжек Жюля Верна – загорелого до черноты, морщинистого, с плотной седой бородой и жилистыми руками, привыкшими к физической работе. Не хватало только трубки да фуражки с якорями, чтобы портрет старого морского волка был полностью закончен.
– Viss, viss! Nožņaugsi! Cik stipra kļuvusi! Davai – sauc Aivaru, vajag izkraut mašīnu! (Всё-Всё! Задушишь! Сильная какая стала! Давай – зови Айвара, машину разгрузить надо!)
– Aivars Rīgā, - неохотно расцепляя объятия, вздохнула Инга и в присутствии подошедшего Распутина перешла на русский. – Вот, познакомься. Это Григорий. Учится с Айваром на одном курсе. Тоже будет военным врачом.
– Курсант, стало быть? – протягивая руку для пожатия и пристально глядя в глаза Распутину снизу вверх, медленно проговорил рыбак на хорошем русском. Его профессию выдавала тельняшка и невыветриваемый запах рыбы и водорослей. – Ого! Рука крепкая! Как, товарищ военврач, поможешь рыбу с прицепа скинуть? Машину отпускать надо.
Распутин с энтузиазмом кивнул, радуясь возможности заняться чем-то полезным вместо обмена дежурными любезностями. Дед Инги удовлетворенно хмыкнул, скинул ветровку, оставшись в одной тельняшке, и сдернул брезент с двух пузатых дубовых бочек не меньше ста литров каждая.
– Вот, – небрежно шлёпнул он по шершавому боку ёмкости, – рыбколхоз в этот раз расчёт по паям выдал готовой продукцией. Сельдь пряного посола. Куда девать – не представляю. За год всё не съедим. А ну, взяли. Делай, как я!
Глядя на старика, Григорий поудобнее перехватил верхний край бочки, наклонил, подхватил другой рукой нижний.
– О-оп! Понесли! – на загорелой шее рыбака вздулись вены, тельняшка сбилась, обнажив ключицу, под которой Распутин заметил так хорошо знакомый ему пулевой шрам.
Установив бочки в прохладной клети, дед отослал Ингу за родителями, а сам присел на скамеечку около входа, достал гнутую трубку, кисет и окончательно превратился в героя морских романов Стивенсона.
– Воевали? – уважительно спросил Григорий, присаживаясь рядом.
– Было дело, – буркнул старик, аккуратно приминая табак.
– Где ранили?
Рыбак бросил быстрый взгляд на курсанта, скосил на свое плечо, понимающе хмыкнул, поправляя тельняшку, и ответил с неохотой:
– Под Псковом, в Новосокольниках, в ноябре 43-го…
Дед пыхнул трубкой, окутался дымовой завесой и сквозь неё глухим голосом произнёс:
– Русский снайпер. За день перед атакой… Можно считать – спас от смерти… Меня отправили в лазарет, а из моего взвода ни один не выжил..
– А Вы….
Разогнав рукой дым и взглянув на круглые, как блюдца, глаза Распутина, старик усмехнулся и пояснил:
– Шарфюрер II батальона 34-го полка 1-ой дивизии латышского легиона Waffen SS…
