Шипы в сердце. Том первый (СИ)

Она же с первого дня мне на глаза лезла.
Лазареву так «изящно» подвинула, лишь бы сунуть себя мне под нос.
Ее интерес, который я принимал за живой ум.
Все, блядь — пиздеж.
Диссонанс. В моей голове две Кристины. Одна — моя. Теплая, дерзкая, настоящая. Та, что смешно морщит нос, когда ест пиццу, и засыпает у меня на груди. Та, что читает книжки дикой кошке.
И вторая — Таранова. Та, которая втиралась ко мне в доверие, пока я, как последний идиот, впускал ее в свою жизнь.
  
Я чувствую, как в кармане вибрирует телефон.
Она. Это точно она. Хочется раздавить телефон в руке. Превратить в пыль, вместе с Кристиной. Выпустить как песок сквозь пальцы — и пошло все нахуй.
Дэн продолжает рассказывать — как выследил ее когда она вернулась.
Узнал, что работает на меня, узнал, что она ему пиздит.
— И поэтому решил напиздеть заодно и мне? — припоминаю тот наш разговор по телефону, когда он мне на голубом глазу соловьем заливал, что все проверил — и с Кристиной Тарановой никаких проблем.
— Я, блядь, ее пас, Авдеев! — рявкает Дэн, впервые за вечер. — Хотел понять, что она мутит. Думал, у нее просто говно в башке пузырится — типа, влезет к тебе в койку, ты ее поебёшь и на том все закончится. Ну ты же не дебил, чтобы что-то перед ней вскрывать — я же, блядь, тебя знаю.
Ничего такого я при ней и правда не палил.
Но в башке вдруг отчетливо ковыряет — она устроила молчаливый протест, когда узнала, что приедет Лори. И я четко зафиксировал, что узнала она об этом до того, как сказал я. Просто увидела уведомление на телефоне? Какого хера Барби, ты вообще брала в руки мой телефон?
«Барби».
Прозвище, которое еще час назад казалось интимным, почти нежным, теперь отскакивает от языка, как плевок. Хочется выплюнуть его вместе с привкусом желчи.
Мы с Дэном пересматриваемся.
Он молчит, но его молчание давит, как могильная плита. Закономерный и единственно логичный вопрос буквально висит в воздухе, густой и ядовитый.
— Я так понимаю, весь твой сегодняшний шухер — это потому, что ты узнал, кто подложил Таранову мне в постель?
Каким-то шестым, звериным чутьем знаю, что он сейчас скажет.
Чье имя назовет.
— Гельдман, — сразу отвечает Дэн. На этот раз без прелюдии.
Сука.
Пиздец.
Дэн молча протягивает телефон.
Отлично — еще фоточки, охуеть, как я счастлив.
А в глубине души не представляю, что буду делать, если она там…
Да ну нахуй, просто не думай об этом.
На экране — снова Кристина. Возле казино Гельдмана. С ним. Он кладет ей руку на плечо. Она смотрит на него… внимательно? Выслушивает очередное задание? Ее лицо — маска. Идеальная, непроницаемая маска хорошей девочки, которую я, идиот, принимал за чистую монету.
Дэн показывает даты — за день до нашего отлета и сразу после.
Вспоминаю аукцион. Лицо Крис, когда они были лицом к лицу. Ее ложь: «Я его не знаю… неприятный тип…»
Гельдман. Старая, скользкая гнида.
Мой внутренний Цербер, которого я так долго держал на цепи, просыпается. Не рычит. Просто скалится. Голодный, злой, предвкушающий кровь. Я чувствую, как его когти скребут по моим ребрам изнутри, как яд растекается по венам, превращая кровь в лед.
Внутри что-то обрывается. Громко, со звуком лопнувшей стальной струны. Тонкая нить, которая еще связывала меня с тем Вадимом, который мог чувствовать, который позволял себе роскошь — доверять, — натягивается до предела и с хрустом рвется.
Телефон в кармане вибрирует снова. Я достаю его. На автомате.
На экране — ее сообщение. Новая фотография. Она сидит на своей кровати, обнимая того уродливого серого зайца, которого я ей купил. На ней только моя футболка — я даже не понял, когда именно Кристина успела ее забрать. Что еще я «не заметил» у себя под носом, когда был слишком увлечен ёбаной штангой в соске и вкусом ее губ?
Кристина улыбается так искренне и даже как будто беззащитно. Улыбается та девочка, с которой я гулял по Нью-Йорку, которую я целовал в лифте, которую я трахал до беспамятства.
Моя Барби. Мой очаровательный Троянский конь.
И в эту секунду я, кажется, всей душой ее презираю.
Презираю так сильно, что хочется раздавить телефон, превратить ее улыбающееся лицо в месиво из стекла и пластика.
Провожу пальцем по ее губам на экране. Мысленно стираю это кривлянье.
Хочется написать: «Малыш, ну зачем так сильно стараешься? Уже все, расслабь булки, приплыли мы с тобой, мой очаровательный Троянский конь, в полный пиздец».
— Я думаю, Гельдман ее подсунул «в долгую», — нарушает слишком затянувшееся молчание Дэн.
Объяснять, что это значит, мне не нужно.
Кристина должна была влезть не только ко мне в трусы, но и в душу, в дом, к моей дочери. Тихо, незаметно, как раковая опухоль, пустить метастазы своего предательства во все сферы моей жизни. И тихо, не отсвечивая, сливать все, до чего дотянется.
Или просто ждать один-единственный «звездный час» — сделку, на которой ёбаный Гельдман точно хорошо меня поимеет.
Не важно, вот это уже вообще ни хуя не важно.
Сука.
Сука, блядь.
Я смотрю на эту фотографию. На ее улыбку. И чувствую, как внутри меня взрывается холодная, слепая, всепоглощающая… пустота.
Сжимаю в руке стакан с водой. Так сильно, что пальцы белеют.
Стекло не выдерживает.
Трескается. Лопается. Осколки впиваются в ладонь.
Боль. Острая, режущая. Отрезвляющая. На мгновение. И это хорошо. Это правильно.
Эта боль — честная. В отличие от нее.
Я смотрю на свою руку. На кровь, которая стекает по пальцам, капает на полированную поверхность стола. Красные, густые капли.
— Авдеев, блядь, совсем сдурел?! — в голосе Дэна паника.
— Херня, — говорю я. Стряхиваю кровь на пол — широким мазком. — Это просто царапина.
Боль в руке — ничто по сравнению с дырой у меня в груди.
Дырой, в которую прямо сейчас проваливается вообще все.
В которую я выбрасываю Кристину.
Оставляю только образ, который теперь наполнен пустотой.
Смотреть на него все еще хуево, но это пройдет. Я умею выбрасывать из себя все лишнее. Особенно — тупую рефлексию по тому, что яйца выеденного не стоит. Не первый раз мне подсовывают вот такие «подарочки». А вот почему я так проебался — вопрос. И повод лучше фильтровать.
— Одно слово, Авдеев, — голос Дэна становится тише, в нем появляется знакомая мрачная решимость. — Одно, блядь, слово — и она исчезнет. Сменит континент, имя, внешность. Забудет, как тебя зовут. Я все устрою.
Он предлагает отличный и легкий выход. Простой. Окончательный. Стереть Крис из моей жизни, как неудачный черновик. Вырвать эту занозу, пока она не вросла в кость.
Искушение согласиться и разрешить другу сделать всю грязную работу, слишком сильное, почти непреодолимое. Дэн умеет проворачивать такие фокусы — не в первый раз. С ее головы даже волос не упадет, но она просто перестанет существовать. В моей жизни точно.
Я смотрю на свою кровоточащую ладонь. На красные капли на столе.
Пытаюсь понять, почему не болит — не терминатор же я, в конце концов.
А потом доходит, что болит. Просто в груди болит сильнее, и ощущается только там. По сравнению с этим распоротая ладонь — просто херня, не стоящая даже испачканной салфетки.
Значит, малыш, ты у нас Кристина Таранова.
Медленно, очень медленно, качаю головой.
— Нет.
Дэн слегка хмурится.
— Слушай, друг, я все понимаю, но… врубай голову. Она..
— Она останется, — перебиваю я. — Кристина Таранова останется. И сделает свою грязную работу.
Я вижу, как лицо Дэна меняется.
Начинает врубаться.
Криво усмехается.
— Собираешься поиграть, мудила? — Дэн достает сигарету, закуривает, откидывается на спинку дивана, с тем самым выражением лица, когда его мозг «безопасника» уже раскручивает как минимум пару подходящих сценариев.
  
— Гельдман думает, что держит меня за яйца? — дергаю плечом. — Пусть думает. Пусть его маленькая шпиона… что-то увидит.