Беда

— Будь я его женой, я бы предпочел банан. Вправо. ВПРАВО!
— Виноват.
Изображение на экране распалось на три. Джона вырубился на миг, рука дрогнула. Что-то острое с силой ударило его по ноге: Бендеркинг крепко пнул нерадивого студента. И мир вновь обрел краски.
— С добрым утром, идиот! Работать будешь?
— Виноват.
Но виноватым он себя не чувствовал. Он злился.
Глядя на экран, воображал, как мог бы отомстить ублюдку. Заклеить его шкафчик в раздевалке. Слабительного ему в кофе. Тормоза на велосипеде перерезать. Не слишком богатое воображение, да Джона и не поощрял в себе такого рода фантазии. Но классно было бы, а? Жаль, он не такой, а то было бы классно.
  
— Засранец сраный! — сказал он Ив.
Они валялись в гостиной. Вечер пятницы. Журнальный столик сдвинут, стопки игр для «Плейстейшн» обрушились с него на пол. В доме через дорогу — в том самом, музее человеческих слабостей — зажглось несколько окон. Женщина делала йогу. Малыш пронесся куда-то и врезался не по росту тяжелой головой. Голый по пояс мужчина курил и стряхивал пепел в цветочный ящик, окаймлявший подоконник.
— Что, опять? — спросила она.
— Задерживает допоздна. — Джона хотел поскрести спину, не дотянулся, Ив молча оказала ему услугу. — Кружка у него любимая. Единственная и неповторимая кружка для кофе. У нее разбилась ручка, и Бендеркинг заставил меня склеить все осколки, чтоб видно не было. Я провозился два часа. Осколки крохотные. Может, он ее сам нарочно разбил. — Джона бессильно потряс кулаком.
Молчание.
— Почему ты терпишь? — спросила она.
— Пятнадцать процентов моих баллов зависят от него.
— Но ты же не ночной горшок! Дай отпор.
— Ага.
— Этого малого кто-то должен поучить хорошим манерам.
— Пусть он просто исчезнет с лица земли.
— Будет сделано. — Она сделала руками пассы, изображая фокусника.
Он радостно зафыркал:
— Надеть ему бетонные ботинки! Покойся с миром! И думать о нем забыть.
— Я у тебя в долгу, Джона Стэм, так ведь? Одно твое слово.
— Сделай это!
— Сделаю. — Она поднялась, перешла в кухонную зону, взяла электрочайник. — Чаю?
— М-м…
Он поднялся и начал застегивать рубашку. Глянул на часы: одиннадцать тридцать. Еще позаниматься надо. Утром рано вставать. Ив заварила пакетик, выкинула его в мусорное ведро. Заговорила о планах на выходные. Можно затеять такую же поездку, как в прошлый раз, но кое-что будет и по-другому…
— Я не смогу.
— Почему?
— Джордж звонил. Обиделся, что я их подвел.
— А тебе-то что? Пиявка, а не человек.
— Не в нем дело.
— А в ком, Джона Стэм? Тебе явился призрак неисполненного долга?
— Он сказал, Ханна плакала.
Ив отпила глоток, поморщилась и вылила чай в раковину. Потом отвернулась от Джоны, уперлась руками в кухонный столик, плечи приподняты и напряжены. Он не знал, как быть. Попытался обнять ее сзади, но Ив вывернулась, ушла к окну.
— Прости, — сказал он.
Она молчала.
— Я не могу вот так резко все оборвать, — сказал он. — Так неправильно.
— Неправильно держать меня за второй сорт.
— Тут все сложно.
— Сложно? А по-моему, проще не бывает. — Голос ее дрогнул.
— Будь моя воля, я бы… — Он чуть было не сказал: забыл бы туда дорогу, но закончил иначе: — Добавил бы к суткам еще пять часов.
— Спасибо.
— Я же хожу на работу, — напомнил он. — Это моя обязанность, и ты с этим не споришь. Не требуешь, чтобы я прогулял.
— Дурацкая аналогия, Джона Стэм.
— Почему?
— Потому что она — вовсе не обязанность.
— А как иначе?
После долгой паузы она сказала:
— Я люблю тебя.
Его сердце как-то неприятно икнуло. Самым своим благоразумным тоном он ответил:
— Мы еще не… в смысле… не прошло и месяца.
— В этом деле не предусмотрен минимальный испытательный срок.
Он потер виски:
— Я…
— Ты тоже меня любишь.
— Ив…
— Ты рискнул жизнью ради меня. Как только ты меня увидел, ты понял, что любишь меня и что я буду тебя любить, — потому ты и спас меня. Ты же мог просто вызвать полицию. Мог наблюдать со стороны. — Она обернулась и поглядела на него в упор: — Ты бросился защищать меня.
У него перехватило дыхание.
Она продолжала:
— Каждый миг, что я живу на этом свете, я живу благодаря тебе. И вывод ясен: ты для меня все. Даже если б я не хотела тебя любить, я бы не могла иначе. Я перед тобой в долгу, и этот долг все время растет.
— Я тебе его прощаю, — сказал он.
— Это не в твоих силах. Простишь долг — он начнет расти сызнова. Пока я дышу, я принадлежу тебе.
Он хотел остановить ее: полно, образумься! — но не мог. Не мог, потому что, хотя на его слух это было безумием, она со всей очевидностью воспринимала каждое свое слово всерьез. Как свидетельство.
А как было — когда они с Ханной? По-другому. Но тоже — отдались потоку. И вот опять.
Лгать нельзя, молчать еще хуже. Он двинулся к ней, обнял, поцеловал в пробор.
— То, что я езжу к ней, на моих чувствах к тебе никак не сказывается. — Он погладил ее по спине. — И вечер будет наш.
Она молчала. Он хотел отделаться шуткой, вернуться к прежнему настроению. Но тут почувствовал, как содрогается ее живот, слезы потекли ему на руку, проникая под повязку на локте. Рана уже покрылась корочкой, но слезы все-таки щипали больное место: слезные железы человека выделяют жидкость, в которой на тысячу долей воды приходится девять долей соли.
Ханна отказалась выходить из своей комнаты: наказывала его за то, что напрасно ждала в прошлые выходные? Она и от еды отказалась, свернулась клубком и снова провалилась в сон. Джона сидел у ее постели в розовом плетеном кресле с полной тарелкой на коленях и следил за тем, как Ханна борется с дурным сном. Никому он своим приездом лучше не сделал.
Посидел и вернулся в гостиную.
— Семь букв, взаимозависимость, первая «С», третья «Б».
— Симбиоз.
Джона съел полкусочка американского сыра, остаток скормил Лентяйке Сьюзен. Мобильный телефон замигал.
Два новых сообщения.
— Джона, знаешь, чего бы я хотел…
Джона приподнял руку, прося подождать.
Получено сегодня, в час тридцать семь дня.
Привет, это я. (Это Вик.) Мы с ребятами решили устроить сегодня вечером турнир по покеру, скинемся по двадцать баксов. Начало в шесть, в общаге. Позвони, если придешь.
Три часа. Раньше семи домой не добраться, к тому же он устал, к тому же обещал провести вечер с Ив. Джона покосился на Джорджа — тот складывал газету, чтоб она стала плотнее и удобнее было писать, жевал кончик механического карандаша — и стер это сообщение.
Второе сообщение пришло, пока он сидел наверху с Ханной.
Привет, Джона Стэм.
Он резко выпрямился.
Держу пари, ты очарован моим звонком посреди дня.
Его словно подбросило пружинами дивана, одним прыжком Джона вылетел из гостиной — и в кухню.
— Джона?
— Я хотела извиниться за ту недостойную сцену ревности…
Он забрался в уголок со стиральной машиной, присел между огромной бутылью с отбеливателем и проволочной корзиной, полной задубевших полотенец.
— Надеюсь, ты нашел укромное местечко. Расслабься. Приглуши свет. Может, стоит свечки зажечь…
— Джона!
— Минуточку.
— …крой глаза, Джона Стэм. Ну же. Закрой глаза и слушай меня.
Как ни смешно, он повиновался.
— Я знаю, ты закрыл глаза. А теперь представь себе…
Полился поток непристойностей.
До чего ж богатый у нее словарь!
— Джона!
Он захлопнул мобильник, вскочил — чудовищная эрекция. Поспешно наклонился, притворяясь, будто нажимает кнопки стиральной машины.
  
— Чем ты занят? Решил стирку запустить?
— Секундочку!
— Если ты запускаешь стирку, там еще лежат…
— Просто — просто подожди. Я приду через секунду. — Лицо у него горело, он ждал, сжимая в руке телефон, пока Джордж, бормоча «конечно-конечно», не убрался из кухни.