Последняя инстанция
— Боюсь, остальные откажутся блюсти вашу территориальную неприкосновенность.
Снова демонстративно смотрю на часы. Впрочем, ретироваться, не задав ей главного вопроса, я не собираюсь.
— Вы верите, что он на меня напал? — Бергер прекрасно понимает, что теперь я имею в виду Шандонне.
— А что, имеется повод для сомнений?
— Само собой разумеется, что мои свидетельские показания полностью опровергают ту собачью чушь, которую он здесь порет. Не было никаких «этих». Не было и нет. Чертов негодяй под видом полицейского пришел к моему порогу с молотком, чтобы со мной разделаться. Мне очень интересно, как он сам это объяснит. Вы не спросили, как в моем доме оказалось два обрубочных молотка? Я могу предъявить чек из магазина скобяных изделий, что купила только один. — Я снова проталкиваю эту мысль. — Так откуда же взялся второй?
— Позвольте вас спросить. — Она упорно избегает отвечать на мои вопросы. — Вы допускаете вероятность, что только предположили, будто он собирается на вас напасть? Запаниковали, увидев его, испугались? Вы уверены, что у него в руке действительно был молоток и что он погнался за вами?
Я изумленно смотрю на нее.
— Я предположила, что он на меня напал?.. А существует ли хоть сколь разумное объяснение, почему он вообще оказался в моем доме?
— Ну, вы открыли дверь. Это-то известно доподлинно, верно?
— Вы хотите знать, не пригласила ли я его в гости, я правильно вас понимаю? — Вызывающе смотрю на нее, во рту слиплось. Руки дрожат. Ответа не последовало, поднимаюсь из-за стола. — Знаете что, я не обязана тут сидеть и терпеть подобное. С каждой минутой ситуация становится все более нелепой.
— Доктор Скарпетта, как бы вы себя чувствовали, если бы прокурор прилюдно предположил, что на самом-то деле вы действительно пригласили Шандонне в дом, а потом на него напали? Без особой на то причины, от испуга. Или еще хуже: что вы участвуете в заговоре, о чем он заявил на записи. Вы на пару с Джеем Талли. И тогда, кстати, легко объясняется ваша поездка в Париж, где вы встретились с доктором Ствон и забрали из морга вещественные доказательства.
— Как бы я себя почувствовала? Ну не знаю, что тут еще добавишь.
— Вы — единственный свидетель, единственный живой человек, который четко знает: слова Шандонне — ложь чистой воды. Если вы говорите мне правду, тогда от вас зависит исход дела. И только от вас.
— Я по нью-йоркскому убийству свидетельницей не прохожу, — напоминаю ей. — Не имею никакого отношения к расследованию убийства Сьюзан Плесс.
— Мне нужна ваша помощь, и времени понадобится уйма.
— Я вам помогать не стану. До тех пор, пока вы будете оспаривать мою правдивость или состояние рассудка.
— Вообще-то я не оспариваю ни то ни другое. А вот защита не преминет себя потешить. Кроме шуток. Они из вас все жилы вытянут. — Бергер аккуратно прокладывает путь в новой реальности, в которую мне еще предстоит погрузиться. Адвокат противной стороны... Подозреваю, она уже знает, кто будет выступать против нас. Прекрасно осведомлена, кто возьмется завершить начатое Шандонне: меня разоблачат и унизят на потеху толпе. Сердце стучит тяжелыми гулкими ударами. Я будто омертвела. Только что, у меня на глазах, закончилась моя жизнь.
— На каком-то этапе нам придется съездить в Нью-Йорк, — говорит Бергер. — Вероятнее всего, довольно скоро. И, кстати, будьте осторожнее в разговорах, осмотрительно выбирайте собеседников. К примеру, советую ни с кем не обсуждать эти убийства, предварительно не посовещавшись со мной. — Она начинает складывать в портфель бумаги и книги. — С Джеем Талли будьте побдительнее. У меня такое подозрение, что к Рождеству нас ожидает подарочек, который никому не понравится.
Мы поднимаемся из-за стола и глядим в лицо друг другу.
— Кто? — устало спрашиваю я, не в силах больше ждать. — Вы же знаете, кто будет его защищать, верно? Потому и просидели с Шандонне всю ночь. Хотели добраться до него, пока адвокат не хлопнул перед нашим носом дверью.
— Именно. — В ее голосе сквозит раздражение. — Вопрос в том, не втянули ли меня в это дело намеренно.
Мы смотрим друг на друга через блестящую поверхность необъятного стола.
— Не слишком ли большое совпадение, что спустя час после нашего последнего разговора с Шандонне до меня доходит новость, что он нанял адвоката, — добавляет она. — Подозреваю, к тому времени он уже знал, кто будет его защищать, и мог, по правде говоря, попросить некоторое время не вмешиваться. Значит, Шандонне и тот подонок, с которым он повязан, считают, что эта кассета, — она похлопывает по портфелю, — повредит нам и поможет ему.
— Потому что присяжные ему или поверят, или решат, что он свихнувшийся параноик, — подвожу итог я.
Она кивает.
— Ну да. Если вдруг остальное не сработает, попробуют прокатить умопомешательство. А нам ведь не нужно, чтобы мистер Шандонне оказался в Керби, верно?
Керби — злополучная судебно-психиатрическая клиника в Нью-Йорке. Там отбывала заключение Кэрри Гризен до того, как сбежала и убила Бентона. Бергер посыпала соли на другую мою рану.
— Надо полагать, вам известно о Кэрри Гризен, — говорю я голосом поверженного человека, когда мы выходим из конференц-зала, который больше никогда не будет для меня прежним. Теперь и он превратился в место преступления. Похоже, весь окружающий меня мир скоро станет одной кровавой бойней.
— Я навела о вас кое-какие справки, — почти извиняющимся тоном говорит Бергер. — И вы правы, я действительно знаю, кто будет защищать Шандонне. Здесь мало приятного. По правде говоря, это просто ужасно. — Мы выходим в коридор, и она походя накидывает норковую шубу. — Вы знакомы с сыном Марино?
Останавливаюсь и ошеломленно смотрю на нее.
— Не слышала, чтобы кто-нибудь из наших вообще его знал, — отвечаю я.
— Ну так я вам сейчас все подробно объясню. Давайте только выйдем сначала. — Бергер берет в охапку книги и папки, медленно передвигаясь по бесшумному ковру. — Рокко Марино, любовно прозванный Рокки. Адвокат по криминальным делам с редкостно сомнительной репутацией, который представляет всякий сброд, бандитов и жуликов. Поможет выкрутиться любому, лишь бы хорошо платили. Вульгарен и очень любит работать на публику. — Она бросает на меня взгляд из-за стопки бумаг. — А больше всего ему нравится причинять людям душевную боль. Получает от этого особый кайф.
Щелкаю выключателем, свет в коридоре гаснет, и мы на миг погружаемся в темноту, стоя у самых первых нержавеющих дверей.
— Несколько лет назад — насколько я слышала, еще в юридической школе, — продолжает она, — Рокки сменил фамилию. Стал Каджиано. Тем самым окончательно изгнал из своей жизни отца, которого он горячо презирает, как я полагаю.
Я пребывала в нерешительности, глядя на нее во мраке. Не хотелось, чтобы она заметила выражение на моем лице и раскусила, что я окончательно пропала. Мне давно уже известно, что Марино ненавидит своего сына, и на этот счет у меня была масса предположений. Может, парень «голубой», или наркоман, или неудачник по жизни. Однозначно было ясно: Рокки — крест для отца, и теперь мне ясно почему. Поразительно, насколько горька бывает жизнь и как постыдно себя ведут люди. Боже мой.
— Так этот Рокки Каджиано прослышал о дельце и проявил инициативу? — спрашиваю я.
— Не исключено. Вполне возможно, семейство Шандонне по собственным криминальным связям навело его на своего преступного сына, или — чем черт не шутит! — может, Рокки давно на них работает. Зато как эффектно: стравить отца с сыном на арене Колизея. Отцеубийство на глазах всего мира, хоть и косвенное. Правда, нет никаких гарантий, что Марино будет свидетельствовать на суде Шандонне в Нью-Йорке, но и такую вероятность отбрасывать нельзя, учитывая, к чему все идет.
Тут уж ясно как божий день. Бергер приехала в Ричмонд с однозначным намерением усилить нью-йоркское убийство ричмондскими, подать их на суде в одной связке. Не удивлюсь, если ей каким-то образом удастся подключить и парижские дела.