Измена. Предательство (не) прощается

— Знаешь, — говорю, сделав глоток чая, — а ведь когда-то я была на твоём месте. Молодая, уверенная, что любовь способна преодолеть всё. Тогда Андрей и мне говорил, что я единственная. Но время шло, и я стала тем, кого ты назвала "клушей". — Я усмехаюсь, слегка разводя руками. — Только вот не в борщах и котлетах тут дело. Мы, женщины, для них на какое-то время как луч света. А потом... потом, возможно, на их горизонте появляется новый свет, вот такой, как ты.
  
Она чуть дёргается, словно мои слова больно задевают её, но не отводит глаз. Возможно, до неё наконец-то доходит, что её мечты были всего лишь иллюзией.
Мы сидим в тишине, когда вдруг слышим, как хлопает входная дверь. Через мгновение раздаётся знакомый низкий голос Андрея, его шаги приближаются по коридору.
— Папа дома! Так, где тут мои девочки? — произносит муж.
Я поднимаю голову и говорю спокойно, но с твёрдой ноткой:
— Мы здесь, на кухне.
Шаги становятся ближе. Вот он появляется в дверном проёме, и застывает, увидев нас. Его взгляд бегает от меня к любовнице, затем снова ко мне.
— Настя… Света… — растеряно разносит он.
Я поднимаюсь, плавно обхожу стол и кладу руки на его плечи, чуть-чуть приподнимаясь на цыпочки, чтобы быть ближе к его лицу. Сейчас я держусь из последних сил, чтобы не зарыдать прямо здесь перед ними.
— Андрей, — тон моего голоса пониженный, спокойный, хотя внутри все скручивается от боли, — ты нашёл время провести вечер с нами? — В моих глазах мелькает тень сарказма, и я ощущаю, как он напрягается.
Он переводит взгляд на Свету, которая сидит, вжавшись в стул, а потом снова на меня.
— Не понял, — начинает он, силясь улыбнуться. — А что здесь собственно происходит?
3 
Настя
Андрей на мгновение теряет самообладание, а затем переводит дыхание, словно пытается взять себя в руки. В его взгляде смешиваются гнев, страх и уязвимость, и на какую-то секунду мне кажется, что я вижу перед собой не уверенного, сильного мужчину, а человека, загнанного в угол собственными же поступками.
— Ты что здесь делаешь? — рявкает муж, обращаясь к своей любовнице.
— Я… — запинается она. — Я пришла помочь тебе рассказать твоей жене правду, а то ты всё никак не решался.
Он переводит на меня свой взгляд.
— Да, — киваю, подтверждая её слова. — Все так и есть Андрюша, — оскаливаюсь я.
— Настя, давай… давай поговорим об этом спокойно, без посторонних… — он делает широкий жест рукой, и вновь стреляет глазами на девушку.
Я поджимаю губы, стараясь подавить горечь, которая нарастает внутри.
— А у нас здесь нет посторонних. Тут все свои! — Мой голос едкий, и даже я сама едва узнаю его. — Говори, Андрей, не стесняйся.
Света, кажется, только сейчас осознает, что оказалась между нами, как в центре бурного шторма, и её лицо багровеет от неловкости. Она начинает что-то лепетать, но я жестом прерываю её:
— Мне вот интересно, как давно у вас связь?
Андрей берётся за голову, его нервы на пределе. Наконец он бросает на меня тяжёлый взгляд и выдыхает, пытаясь говорить, как можно спокойнее.
— Настя… Мы с тобой прошли через многое, но… — он замолкает, глядя куда-то мимо меня, а потом хмуро добавляет: — Полгода.
Полгода! Полгода он делал из меня самую настоящую дуру!
Его слова срываются с уст, и я смотрю на него, стараясь не закричать от всей той боли, что сейчас меня разъедает, будто серная кислота. Света, решившая, что момент откровений достиг своего апогея, внезапно набирается храбрости:
— Я беременна, — бросает она, вызывающе подняв подбородок. — И хочу, чтобы ты Андрей был со мной.
Андрей дергается от её слов, как от пощёчины, а затем переводит взгляд на меня, явно ожидая моего ответа. Молчание становится невыносимым.
— Папочка, — врывается на кухню наша дочь. — Ты пришел. Я тебя так ждала, так ждала! Мы с мамой рыбку тебе готовили, — Маша забирается на руки к мужу. — Папа, а кто эта тётя? — поворачивает голову в сторону Светланы и обнимает его за шею.
Он не отвечает, лишь остаётся стоять, мрачно сжимая губы, и тогда я делаю глубокий вдох, чтобы собрать остатки сил.
Светлана отводит взгляд, отступив на полшага назад.
— Ну что, Андрей? — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ты что-то ответишь? Это твой шанс быть честным, хотя бы перед Машей.
Только не реви, Настя. Не сейчас. Не перед этими людьми. Тебе нельзя сейчас давать слабину. Поплачешь потом, когда никто не будет этого видеть.
Он опускает глаза, и я чувствую, как нарастающее напряжение почти превращается в осязаемое. В этот момент он больше похож на кого-то, кто отчаянно ищет выход. Но я больше не собираюсь ему его подсказывать.
— Ма-аам, а почему папа не отвечает? — тихо спрашивает Маша, обнимая его за шею ещё крепче. Её голосок наполнен тревогой и непониманием, от чего комок в горле становится просто невыносимым. Внутри меня клокочет гнев, но ради неё я сдерживаюсь.
Я наклоняюсь, обнимаю Машу и аккуратно забираю её из рук Андрея. Она смотрит на меня, не понимая, почему мама не хочет, чтобы она оставалась с папой.
— Иди наверх, солнышко, — говорю я, прижимая её к себе. — Папа сейчас… он немного занят.
Маша не хочет уходить, но, видя мое серьёзное лицо, послушно направляется к лестнице. Мы остаёмся втроем в гнетущем молчании, пока она не скрывается из виду. Андрей тяжело вздыхает, а затем опускает взгляд на Светлану.
— Света… я тебе сейчас вызову такси, — говорит он, избегая моего взгляда.
Светлана, не ожидавшая такого поворота, замирает. Она обижено смотрит на моего мужа.
Понимаю. Ты ждала совсем другого решения от нег. Конечно, он же наверняка тебе сказки рассказывал и лапшу на уши мотал.
— Ты серьёзно, Андрей? — её голос дрожит от ярости. — Я думала, мы разобрались, кто я для тебя.
Муж снова прячет взгляд.
— Ты сейчас едешь домой, — повторяет он, чеканя каждое слово, его лицо твёрдое, холодное.
Она смотрит на него с такой болью и негодованием, что на мгновение мне даже становится её жалко.
— Мне повторить? — уже гремит он басом.
Любовница ещё мгновение стоит неподвижно. Я наблюдаю за этим с холодным спокойствием, хотя сердце бьется быстро — слишком много было сказано и слишком многое разрушено. Затем бросает на него последний взгляд — горький, полный разочарования, — потом резко разворачивается и направляется к выходу, не сказав больше ни слова. Её шаги звучат отчётливо, и когда хлопает дверь, всё в доме на мгновение словно замирает.
Андрей проходит через комнату, не глядя на меня, и выходит за ней, как будто на автомате, будто пытается закончить то, что начал. Я слышу их приглушённые голоса у входной двери, и затем наступает тишина. Через несколько минут он возвращается, его шаги тяжелы, а на лице следы измотанности и какой-то подавленности, которой раньше не было. Мы остаёмся наедине, как будто в мире не осталось никого, кроме нас двоих и этого разрушенного дома.
— Настя, — наконец говорит Андрей, повернувшись ко мне, и в его голосе звучит усталое раскаяние. — Давай поговорим.
В этот момент Маша зовет меня с лестницы. В её глазах блестят слёзы, и я сразу подхожу к ней, касаясь щеки, чтобы успокоить.
— Мама, я кушать хочу, — говорит она, заглядывая мне в глаза с лёгким упрёком.
— О, господи! Прости меня. Идем скорее на кухню.
Я беру её за руку, и мы возвращаемся на кухню. Я насыпаю ей ужин, и сажусь рядом с ней, стараясь не показывать ребенку свой внутренний раздрай.
Андрей садится напротив, бросая на нас короткие взгляды, но ничего не говорит. В воздухе витает тяжелое молчание — оно как будто давит на меня изнутри, разрывая на части.
Маша ковыряет вилкой в тарелке, словно чувствует, что что-то не так. Обычно она рассказывает, как прошел день, и смеется, играя с едой, но сейчас она просто смотрит вниз, словно боится нарушить эту гнетущую тишину.
— Ты не кушаешь, мама? — её детский голосок вытаскивает меня из тумана мыслей.