Когда герои падают (ЛП)

— Не разговаривай с полицейскими или мужчинами в костюмах.
— Хорошо, что я женщина, синьор Петретти, — практически ворковала я.
Когда он попытался закрыть дверь, я вставила мысок своих остроносых туфель Джимми Чу в пространство между дверью и косяком, фактически остановив его попытку отступления. Рик последовал моему примеру и ударил рукой по двери, чтобы толкнуть ее в неподатливое отверстие.
Оттавио запыхтел, когда его заставили отступить.
— Вам не рады в моем доме.
— Вы собираетесь вызвать полицию? — ласково предложила я, когда мы вошли в тесный, темный коридор. — Уверена, что ваши соседи были бы в восторге, если бы вы привели копов.
Его мясистое, розовое лицо сжалось, как у осьминога, когда я раскрыла его блеф. Никто в этом районе не вызывал полицию. Мафиози и их подельники толпились на улицах, и если его заставали дома с двумя адвокатами и копами, то он был все равно что труп.
Если он поговорит с нами, ему конец, если нет — конец.
Я хорошо разбиралась в таких ситуациях, поэтому знала, как с ними обращаться.
— Почему бы нам не присесть, синьор Петретти? — любезно предложила я, указывая на гостиную с диваном в пластиковой упаковке с цветочным рисунком, которую я видела слева от нас.
Он пробормотал итальянские ругательства под нос, неохотно повернулся и потащился по коридору в гостиную. Когда он уселся в единственное кресло, мы с Риком переместились к дивану и сели с ужасным скрипом и стоном толстого пластика.
— Если вы пришли поговорить об убийствах в моем кафе, то я не стану говорить об этом, — пробурчал он.
Я легко пожала плечами.
— Я вообще-то пришла поговорить о другом. Или, лучше сказать, о ком-то другом.
Он смотрел на меня карими глазами-бусинками, когда я полезла в сумочку и достала глянцевую фотографию моей сестры Козимы размером восемь на десять. Это был искренний кадр, который я сделала, когда навещала ее в Англии прошлой весной, и на нем она выглядела особенно сияющей. Причина этого заключалась в том, что за камерой, чуть правее меня, ее глаза были устремлены на ее мужа, смеющегося с мамой.
Любовь и радость, сияющие в ее золотистых глазах и улыбка во весь рот, были ощутимы даже на фотографии.
Оттавио наклонился вперед, упершись волосатыми предплечьями в бедра, лучше рассматривая фотографию. Я наблюдала, как волшебство моей сестры преображает его ворчливые черты в нечто более мягкое, как теплеют его глаза, когда они изучают снимок.
— Козима, — почти прошептал он. Пальцы вырвались из его кулака, осторожно касаясь отпечатка. — È una ragazza bellissima [101].
— Да, она очень красивая, — согласилась я, улыбнувшись ему, когда он поймал мой взгляд, чтобы показать, что я не хотела его обидеть. — Конечно, я предвзята, потому что она моя сестра
Его извилистые брови поднялись на лоб, и если бы у него все еще была полная голова волос, они бы исчезли в них.
— Ты?
Я слегка рассмеялась, ничуть не обидевшись.
— Мы не очень-то похожи.
Он почесал подбородок, изучая меня, его поведение все еще было расслабленным, магия Козимы все еще работала, чтобы заставить его забыть о настоящей причине нашего присутствия.
— Немного по глазам.
— Grazie [102], — искренне сказала я, потому что мне было приятно, всегда приятно, когда меня сравнивали с ней. — Она прекрасна внутри и снаружи.
— Да, — согласился он, энергично кивнув. — Она очень часто приходила ко мне в заведение, твоя сестра, и всегда съедала целую порцию тирамису моей жены. Не знаю, куда она его девала. Такая худая!
Я снова засмеялась.
— Она может есть как лошадь.
Он кивнул, его глаза были закрыты с чувством торжественности.
— Да, это очень хорошо. Она была хорошей девушкой, Козима. Всегда советовала людям приходить к Оттавии. Просто видеть ее через окно уже было хорошо для бизнеса, привлекало всех окрестных мужчин.
— Ммм, — хмыкнула я в знак согласия, нахмурившись и демонстративно порывшись в сумке, я достала еще одну фотографию, на которую уставилась на мгновение.
 
Когда я наконец повернула ее лицом к Оттавио и положила на стол перед ним, он отпрянул назад, его рот был открыт и разинут, как будто в его черепе проделали дыру.
— Похоже, вы восхищались ею. Я удивлена, что вы позволяли мужчинам делать с ней такое в вашем собственном ресторане.
На этой фотографии моя сестра лежала на пожелтевшем линолеуме его ресторана, ее волосы были в беспорядке, как пролитые чернила, вокруг ее лежащего тела вились ленты ярко-красной крови из трех пулевых отверстий, пробивших ее туловище, и одного, которое пробило ее череп, рассекая плоть до кости над одним ухом. Крови было так много, что казалось, что она плавает в ней, ее лицо было почти спокойным в коматозном состоянии.
Это был резкий, жуткий контраст с предыдущей фотографией, на которой она была улыбающейся и целой, лежавшей рядом.
Оттавио смотрел на меня с открытым от ужаса ртом.
Я кивнула, будто он говорил, потому что я чувствовала то же самое, когда впервые увидела фотографии.
— Три пули в туловище, одна в голову. Вы знали, что она лежала в коме несколько недель?
Он почти незаметно покачал головой.
— Вы знаете, почему они так с ней поступили? — спросила я, мой тон ожесточался с каждым словом, я использовала это для того, чтобы ударить по этому человеку, пока его защита была ослаблена.
Еще одна мелкая дрожь. Пот выступил на его толстой верхней губе и стекал по краю губ. Он бессознательно слизывал его.
— Вы знали, что они сделают это с ней? — спросила я, тонко изменив свой вопрос.
Мы не были на суде перед судьей. Я могла допрашивать этого чертового свидетеля сколько угодно.
И я собиралась вести лошадь прямо на сеновал.
— Таким, как я, ничего не рассказывают, — пробормотал он, вернув взгляд к фотографии Козимы.
— У вас есть дочь почти ровесница Козимы. Розарио, не так ли? — я знала, потому что Рик сделал за меня домашнее задание. — Она знает, что ее отец позволил этому случиться с чужой дочерью?
— Я не хотел, чтобы это случилось, — наконец рявкнул он, выходя из ошеломленного ступора. — Никто не хочет, чтобы такие вещи случались, capisci  [103]? Кто я такой, простой Отто, чтобы стоять между этими людьми и тем, чего они хотят, а?
— Что они дали вам за молчание? Штуку, две? — вмешался Рик, его слова прозвучали как выстрелы.
Один за другим они попадали в круглую грудь Оттавио. Он дернулся от удара и закрыл руками сердце, как бы защищаясь.
— Ты estraneo, чужак. Ты ничего не знаешь, — практически плюнул он в Рика.
— Но я знаю, — сказала я ему, переходя на итальянский и наклоняясь вперед, чтобы коснуться ужасной фотографии Козимы. — Я знаю ужасы Каморры, потому что я пережила их, когда была девочкой в Неаполе.
— Ах, да, значит, ты знаешь, — сказал он почти с нетерпением, желая облегчить свою вину. — Ты знаешь, что говорить — значит умереть.
Продолжая говорить по-итальянски, потому что я не хотела, чтобы Рикардо знал, как далеко я зашла, я сказала:
— Я знаю, что хорошие люди умирают каждый день, потому что они не отстаивают то, что, как они знают, неправильно. Невиновного человека обвиняют в убийстве Джузеппе ди Карло и его головореза, потому что никто не скажет ни слова. Разве это справедливо?
— Это не моя проблема, — умолял он меня, воздев руки к небу, пожимая плечами, более выразительными жестами, чем словами.
— Думаю, ваша, — возразила я. — Я знаю, что вы боитесь ди Карло, но они сломлены смертью Джузеппе. Вы знаете, кого обвиняют в его убийстве?
 
— Я в это не вмешиваюсь, — сердито напомнил он мне.
— Данте Сальваторе, — сказала я, не обращая внимания на его ответную воинственность. — Вы слышали о нем, Оттавио? Его называют повелителем мафии, дьяволом Нью-Йорка.