Когда герои падают (ЛП)

— Это мелочь.
— Лена, — предупредил он. — Ты шутишь? Помнишь, как ты практически оторвала мне ухо, потому что я не сказал тебе, что Леоне Валерия сломала мне указательный палец?
Я притянула его правую руку к себе и ущипнула за неправильно сформированную среднюю костяшку.
— Он так и не зажил как надо.
— Нет, — сказал он с красноречиво поднятой бровью. — Не зажил. Ты уже давно не рассказывала мне о своей боли, Лена.
Я опустила взгляд на его загорелую руку в своей, прослеживая линии на его ладони так, как я делала это, когда мы были детьми. У него и Козимы была одна и та же длинная линия эмоций, пересекающая верхнюю часть ладони. Они всегда были более эмоционально одарены, чем Жизель и я, у них всегда были наготове нужные слова и объятия.
— У меня теперь есть психотерапевт, — объяснила я, по-прежнему избегая его взгляда.
— У тебя всегда был брат, — предложил он. — Некоторые люди говорят, что я мудр не по годам.
Я рассмеялась.
— Это не считается, когда ты говоришь это себе в зеркале, Себ.
— Эй, самооценка тоже важна, — легко отмахнулся он, а потом спохватился и взял мою руку в свою. — Раньше я думал, что мы такая дружная семья. Потребовалось много времени, чтобы понять, что мы собрание незнакомцев, притворяющихся семьей. Мы никогда не узнаем друг друга достаточно хорошо, чтобы любить друг друга как следует, если будем хранить секреты так, как раньше.
Я слегка поморщилась, так как его слова попали в самое яблочко.
— Ай, Себ, будь осторожен, ладно? Анестезия не настолько сильна.
— Да, — возразил он, не сдерживаясь, знаменитое упорство Ломбарди придало его лицу каменное выражение. — Если ты хочешь поделиться со мной.
Осторожно, чувствуя резкие толчки в животе, я откинулась на подушки, смотря на искусно выполненную роспись на потолке, и выдохнула воздух через губы.
— Сколько у тебя времени?
В ответ Себ встал, скинул кожаные ботинки и перешел на другую сторону кровати, ложась на одеяло рядом со мной. Разложив подушки по своему вкусу и подперев голову рукой, он повернулся ко мне лицом, выжидательно подняв бровь.
По какой-то причине у меня сдали нервы, хотя рационально я понимала, что Себастьян не собирается высмеивать меня за бесчисленные страхи, которые не давали мне спать по ночам и делали сон почти невозможным.
Он мой брат.
Это должно что-то значить.
Только Жизель научила меня, а может, и я ее, что это не так уж много значит.
Впрочем, так было не всегда.
Когда я была совсем маленькой, у меня было много друзей в нашем районе, скопления шумных детей, чьи мамы собирались вместе на крыльце дома, болтая, пока развешивали белье на веревке и время от времени возились с различными кастрюлями на плите. Это было тогда, когда я была слишком мала для настоящей памяти, поэтому я часто задавалась вопросом, сколько из этих туманных образов я придумала, чтобы успокоить себя, когда стала старше.
К моменту рождения Жизель мы с мамой уже не были частью этого сплоченного сообщества итальянских матерей и их детей. Они знали нас такими, какими нас сделал Симус.
Посторонние, которым нельзя доверять; семья, чьи слова были нехорошими.
В таком месте, как Неаполь, где почти все были бедны, а правила Каморра, ваше слово было единственной валютой, которая действительно имела значение.
И Симус лишил нас этого.
Поэтому, когда родилась Жизель, рыжая, как я, в море темноволосой молодежи, с маленькими веснушками на щеках, доставшимися ей от нашего отца-ирландца, я сразу же полюбила ее. Я глубоко почувствовала, или настолько глубоко, насколько может чувствовать четырехлетний ребенок, что Жизель — это мой дар от Бога. Я постоянно просила маму подержать ее, покормить, расчесать хрупкий, шелковистый клубок ее вьющихся волос цвета пламени. Я ворковала с ней по-итальянски, придумывала милые стишки и рассказывала истории об иностранных принцессах-сестрах, которые однажды могут стать королевами.
Это было так давно, но даже сейчас, сидя в квартире Данте с Себастьяном под руку, будучи юристом в пятерке лучших фирм с собственным великолепным домом в Грамерси-парке, почти настолько далеким от прошлого, насколько это вообще возможно, я ощущала боль тех эмоций, как скрытое эхо в моей груди.
 
Я всегда хотела любить Жизель, но жизнь, как это часто бывает, сговорилась против меня, разрушая все хорошее, что было, между нами.
Я задавалась вопросом, существует ли более разрушительный клин для связи между двумя сестрами, чем любовь к одному мужчине.
Неудивительно, что любовь и внимание двоих стали нашей гибелью.
Мои мысли были о ней, о нашей семье, поэтому я начала с этого.
— Ты помнишь меня, когда мы были маленькими? — спросила я, протягивая руку, чтобы взять его за руку, потому что внезапно мне понадобилось утешение, и прикосновение к нему было единственным способом найти его. Он обхватил мои пальцы и сжал. — Расскажи мне о Елене, которую ты помнишь.
Себастьян не смеялся и не дразнил, как обычно. Вместо этого он внимательно рассматривал меня.
— Ты была для нас как второй родитель. Симуса никогда не было рядом, а мама работала в ресторане в городе, или в депрессии лежала в своей комнате, или искала отца. Ты всегда командовал нами, готовила нас к школе, следила, чтобы мы были чистыми, делали домашние задания и ложились спать до девяти. — он покачал головой. — Тогда это раздражало, но с тех пор мы с Козимой часто об этом говорим. Как мы благодарны и как нам повезло, что ты держала наши носы в чистоте.
— Каморра хотела тебя, — сказала я, вспоминая других мальчиков, которых вербовали в качестве мальчиков на побегушках и посыльных уже в одиннадцать лет.
Себ кивнул, его глаза были отстраненными, пока он играл с моими пальцами.
— Как бы изменилась моя жизнь.
— Этого не случилось.
— Нет, — согласился он, пригвоздив меня к месту всей тяжестью своего взгляда. — В основном из-за тебя. Ты всегда несла всю тяжесть этих ужасов за нас. Я очень долго не благодарил тебя за это.
Я пожала плечами.
— Я могу быть назойливой.
Когда он засмеялся, я не смогла сдержать улыбку, которая расползлась по моему лицу. Я устала, и боль была приглушена лекарствами, но моя матка сжималась так, что казалось, будто в нее вонзили осколок стекла.
Но я ничего не почувствовала, когда впервые за долгое время рассмешила брата.
— Ты можешь, — легко согласился он с той уверенной беспечностью, которой я всегда восхищалась. — Но у тебя были причины быть не такой, какой ты должна быть.
— Мой терапевт не любит, когда я оправдываюсь, — пробормотала я несколько раздраженно.
Он усмехнулся.
— Терапевты обычно этого не делают.
— Ты был?
Я была потрясена возможностью того, что мой непогрешимый, обходительный брат нуждается в терапии. Это казалось таким видом принудительного самоанализа, к которому вынуждены обращаться только глубоко несчастные люди.
Он пожал плечами.
— Секреты, не забыла? Ты многого обо мне не знаешь.
— Секрет за секрет? — предложила я.
В его упрямом лице читалась неохота, но, когда я отметила, что это он сказал, что секреты разъедают нашу семейную жизнь, он согласился.
— Ты, очевидно, знаешь о Саванне Майерс, э-э, Ричардсон, — поправил он, имея в виду женщину, с которой он встречался недолго несколько лет назад. Я часто дразнила его за то, что ему нравятся женщины постарше, возможно, беззлобно, поэтому сейчас я просто держала его за руку и слушала с открытым лицом. — Я встретил ее, когда работал водителем в службе лимузинов в Лондоне, когда только переехал туда. Она была гламурной и элегантной, такой, какой я ее никогда не видел. Я влюбился в нее еще до того, как прикоснулся к ней.
 
Было трудно слушать, как в его голосе пульсирует душевная боль. Себастьян обычно был полон солнечного света и обаяния, смеха и легкой привязанности, поэтому видеть его затравленным казалось чем-то еретическим.
Он глубоко вдохнул сквозь зубы, сел немного прямее и посмотрел на меня мрачным взглядом.