Соль под кожей. Том третий (СИ)

Я провожу языком по совершенно сухим губам и боль от оставленных им маленьких укусов медленно, как штопор, накручивает мои нервы.
Это… конец?
Иду к зеркалу, удивляясь, почему меня не трясет и не качает, потому что я вообще не чувствую ног. Смотрю на свое отражение, но там ровно такое же лицо, что было и утром. Тот же безупречный макияж — визажистка не обманула, ничего нигде не потекло. И даже когда промокаю щеки бумажным полотенцем, тон и румяна держатся как прибитые.
  
Наклоняюсь ближе, чтобы откопать необратимые изменения. Должно же измениться хоть что-нибудь после того, как я собственным ртом сказала «люблю и ненавижу» человеку, которого любила так… мучительно долго и так наивно безответно. Но мое лицо все то же. И я даже не хочу рыдать навзрыд. И если прислушаться к внутренней истеричке, то вдруг оказывается, что ее просто нет.
— Видишь, Шутов, — я продолжаю смотреть в зеркало, но теперь там его, напрочь лишенное любых живых эмоций лицо, — я призналась тебе в любви, ты в ответ намекнул на секс без обязательств — и я не сдохла. Прикинь? Дышу и даже улыбаюсь.
Хотя над улыбкой надо еще поработать, потому что вот эта кривая гримаса больше смахивает на кастинг в «ОНО».
— Все хорошо, — улыбаюсь еще раз, выписываю себе щедрую похвалу за то, что получается значительно лучше. — Однажды ты станешь таким же дурным воспоминанием, как и Наратов. Только на этот раз я справлюсь быстрее. Потому что больно бывает только в первый раз — ты сам так говорил, учитель.
В зал я возвращаюсь через десять минут, когда становится понятно, что мой скелет не собирается разваливаться на части и мне даже совсем ни капельки не хочется ковырять большой ложкой ведро мороженного под «Красотку» или похожую ерунду. Только по-прежнему горчит во рту. Но это даже к лучшему — пусть в моей голове поцелуй Шутова навеки затриггерится именно с этим вкусом. Хочу найти в толпе Катерину, чтобы принесла мне еще бокал моей безалкогольной шипучки, но ее нигде нет. Хотя она точно ходила за мной почти все время.
Ах да.
Что там Шутов сказал насчет ее лица? Вспомнил и решил воспользоваться, «не отходя от кассы»?
Мысль о том, что он вот так запросто, через пару минут после нашего поцелуя, запихнет язык в рот другой женщины еще где-то дергает. Но я вполне в состоянии справиться и с этим. Завтра обязательно спрошу Катерину, куда она подевалась и, если они действительно ушли вдвоем — уволю, какой бы исполнительной умницей она ни была. Буду избавляться от всего, что напоминает об этом придурке, включая его «сливные бачки».
Но горечь во рту только все больше усиливается.
Через полчаса к ней добавляются кратковременные, почти неощутимые спазмы в горле. Они не причиняют неудобств, но я отмечаю их на автомате, как в последнее время привыкла обращать внимание на любой сигнал организма. Тамара Фёдоровна сказала, что это нужно делать обязательно, и даже при незначительном беспокойстве по любому поводу — сообщать ей. Так что я на всякий случай делаю мысленную пометку обязательно рассказать ей об этом странном симптоме в свое следующее посещение.
А с Катериной нам, видимо, все-таки придется попрощаться, потому что до самого конца поминок она так и не появляется. Приходится самой закрывать последние организационные вопросы — к счастью, их совсем немного.
Еще можно было бы заехать в офис, где висит пара задач, но я решаю воспользоваться своим законным «отгулом» и прошу водителя отвезти меня домой.
Раздеваюсь, завариваю чай.
Спазмы в горле становятся сильнее.
Я не паникер, но на всякий случай гуглю, что это может быть, но ничего такого среди симптомов осложнений беременности нет.
Выпиваю чай с облепихой и апельсином, надеясь, что это поможет избавиться от горечи. Но становится только хуже, потому что буквально через пять минут меня сворачивает острый и рвотный позыв. И одновременно с ним — опоясывающая боль в пояснице, как будто чья-то невидимая рука вырывает мне позвоночник. И если к рвоте после первых месяцев беременности я теперь всегда морально готова, то эти спазмы — что-то «новенькое». Они превращают мои ноги в кисель, так что даже из туалета до дивана, где я оставила телефон, приходится добираться ползком.
Нужно вызвать «скорую».
Не стоило есть те канапе с креветками — у меня всегда были не очень хорошие отношения с морепро…
Мой большой палей зависает над кнопкой вызова одновременно с тем, как я боковым зрением замечаю темный мазок на полу. Он тянется откуда-то из-под меня. Попытка развести ноги провоцирует новый спазм, на этот раз такой сильный, что не удается сдержать крик.
Это кровь.
Я набираю «неотложку», с трудом, превозмогая боль, отвечаю на вопросы диспетчера.
Она говорит, что бригада уже выехала на вызов, дает какие-то рекомендации.
Мне так страшно, что напрочь отключается голова.
Что мне теперь делать? Сидеть и ждать скорую? Что там говорил голос в телефоне? Я должна постараться не двигаться?
Паника накатывает с новой силой, когда после очередного приступа боли между ногами становится еще мокрее. Я пытаюсь свести их, наивно веря, что, если не буду видеть кровь — ее просто не будет и все это превратится в самый обыкновенный кошмарный сон. Очень неприятный, но всего лишь сон.
Не получается.
Взгляд липнет к пятну на полу подо мной.
Оно стало больше или это плод моего перепуганного воображения.
Снова беру телефон, дрожащими пальцами только с третьей попытки открываю меню вызовов.
Нужно позвонить Диме. Он приедет и все наладится, и с нашим ребенком…
Отбрасываю телефон на диван, потому что в моменте он превращается в раскаленную железяку.
Не нашим.
Не нашим ребенком.
«Это определенно пацан, Лори…»
Это ребенок Вадима, А Шутов просто…
«Можно будет придумать имя, выбрать шмотки, записать в секции…»
Я закрываю уши руками, как будто это может заглушить его чертов идеальный голос в моей голове.
Почему прямо сейчас я не могу вспомнить ни одну из всех тех гадостей, которые он наговорил несколько часов назад, но отлично, слово в слово, помню вот это? Почему помню то, с каким лицом он это говорил, каждый прищур, каждую складку между сосредоточенно нахмуренных бровей?
— Убирайся из моей головы, Шутов, — смотрю в пустоту перед собой.
Или теперь это будет вот так — я начну разговаривать с его воспоминаниями у себя в голове, потому что с ним настоящим мы больше никогда…
Никогда.
Какое страшное слово.
Вспоминаю, что диспетчер «скорой» советовала просто глубоко дышать и стараться не нервничать, чтобы не усугубить свое состояние. Дышу. Не нервничаю. Беззвучно, одними губами проговариваю какую-то белиберду, только краешком сознания фиксируя, что никакая это не белиберда, а сонеты Шекспира.
Господи.
— Шутов, убирайся из меня!
Подтягиваю ноги ближе, опираюсь на спинку дивана.
Нужно встать. Кто-то должен открыть дверь, когда приедут медики.
Вот так, Валерия, потихоньку, опираясь на руки. Ты же именно для этого и качаешь руки — чтобы вытащить свое бесполезное тело из любого дерьма. Нужно просто сосредоточиться и все получится.
Понятия не имею, сколько времени уходит на то, чтобы добраться до коридора, но как раз в этот момент начинают звонить. Я собираю в кулак остатки воли, поднимаюсь, щелкаю замками.
И почти не чувствую, как пахнущие химозным больничным запахом мужские руки подхватывают меня под подмышки. К ним присоединяются еще одни.
Мое тело отрывают от земли, несут.
Женский голос рядом задет вопросы, но я почти ничего не могу разобрать, только как заевшая пластинка повторяю свой срок и что с ребенком и моей беременностью на последнем УЗИ все было в полном порядке.
Меня, как какую-то мумию погружают в машину скорой помощи.
Я начинаю каяться — зачем-то — что вначале не хотела этого ребенка, не планировала беременность и вообще не собиралась становиться матерью. А теперь умоляю сохранить эту маленькую жизнь.