Врата чудовищ (СИ)

— Прости за подлый прием. Я сделаю тебе декокт от боли… Но у нас есть дела важнее твоих детских истерик и приступов гнева.
— В Бринморе нет ничего серьезнее сбежавших малефиков, — проворчал Джо. От унижения у него все еще горели уши, скрытые отросшими пепельными прядями.
— Мы не в Бринморе. Пока не в Бринморе.
— Пока?
Гвидо улыбнулся, приподняв плечи, своей узкой и хитрой улыбкой, которая напоминала спрятанный в складках плаща кинжал, привкус цикуты в вине или случайный толчок с обрыва. Такой же мягкий, как когда плечом о плечо. Медик поманил его за собой — за письменный стол, на котором была разложена карта. Там же — пергаменты с шорской клинописью и бринской вязью. Там же — вскрытые конверты, испещренные следами почтовых голубей. Где-то расплывались алые пятна — должно быть, вино. Пахло чернилами и песком, библиотекой.
— Помнишь своего дядю, Джолант?
Ключник сложил руки на груди и незаметно оперся на здоровую ногу. Он не стал подходить слишком близко, словно Гвидо снова мог его атаковать. И ему не нравился этот разговор — ни то, как он начался (унизительно! унизительно!), ни то, к чему он шел. Джоланту хотелось спать и чтобы не болела нога. Ему хотелось оказаться в другом месте — желательно на хвосте у Чонсы, а еще лучше — чтобы держать её в руках, снова целовать прохладные гладкие щеки в веснушках и не терять её из вида. Так безопасней, да? И приятнее для глаз.
Проклятая ведьма.
«Дядя». Хах, как же.
— Константин Великий? — Джо кивнул и посмотрел на Гвидо прямым, непреклонным взглядом, — Ты работаешь на него?
— В том числе, — заюлил брат со своими псевдовеселыми придурковатыми интонациями, — Я человек мира, мой дорогой братец. Скажем, я в одной связке с теми, кто на него работает. Например, с Самсоном. Но получилось так, что при его дворе сейчас ходят слухи…
Джолант сделал шаг вперед и сжал руку Гвидо, потянувшуюся за кубком. На карту плеснуло красным. Медик замер.
— Гвидо.
Тот поднял невинные серые глаза.
— Что — Гвидо?
— Чего ты хочешь?
Под рукой Джоланта затрещали его кости и Гвидо поморщился. Он освободился, крутанув запястьем, и сделал шаг от стола, сложил руки за спиной и тряхнул головой, как делал всегда, когда нервничал. Привычка с детства: мать била его по рукам, когда он нервно грыз ногти, потому он стал постоянно что-то вертеть в пальцах, но это ей тоже не нравилось. В итоге он стал убирать ладони за крестец. Было приятно найти знакомые черты у, кажется, ставшего совсем чужим человека. Джолант бы даже улыбнулся, да не хотелось, ситуация не располагала.
Сначала брат заставил его вляпаться в эту… божественно-медицинскую муть, а теперь тянет его в политику? Цели государств и сильных мира сего казались такими смешными и незначительными по сравнению с концом мира, что это вызывало недоумение и почему-то — обиду. Как если бы вы готовились сделать что-то великое, а вместо этого решили сходить в хлев и покрутить коровам хвосты со скуки.
— Я же говорил тебе, — огрызнулся Гвидо.
Джолант напирал, шагнул ближе и положил ладони на стол, незаметно сладко потянув поясницу. Боль отступила на миг и ударила снова, и с этим голос ключника зарычал:
— Ты вешал мне на уши всю эту чушь! «Ты — живая Кость Мира, Джолант! Мы спасены, Джолант!» Все дело решалась порцией твоей отравы и Чонсой, верно? Теперь Чонса черт знает где, а ты говоришь мне о какой-то политике? Вот я и спрашиваю: чего ты хочешь?! От меня.
Гвидо растерялся. Лицо у него приобрело карикатурное, почти детское выражение обиды, губы изогнулись вниз, а брови сошлись у переносицы. Но Джолант был непреклонен.
— Если ты пытаешься дергать меня за ниточки, я хочу знать, какую роль я исполняю. Так будет честно. Хватит недоговорок, брат.
Выражение на узком лице не изменилось. Такая же обида, но Джоланту было плевать на тонкую душевную организацию своего братца. Он смотрел прямо ему в глаза.
Дело было вот как: всю жизнь Джо получал приказы и воспитывался, как служебная собака. Принеси, защити, апорт, фас. Но к этому часу в его жизни произошло слишком многое. Он потерял всех, кого любил, а единственный родной человек преследовал свои цели, исполнителем которых решил сделать его. Не спрашивая согласия и не интересуясь мнением. Возможно, он даже больше не считает его братом. Горечь скопилась в груди тем самым змеиным ядом. Дошло наконец, Колючка? «Вознесенцы» столько лет использовали малефиков по своему разумению, а теперь ты сам стал простым инструментом, и каково это? Таскал волк — потащили и волка. И, пусть он был никем в своих же глазах, этот Джо-Колючка, Калека-Одноножка, но при этом был и оставался племянником Константина Великого, императора Шормаару, и сыном Калахана Мэлруда, правителя Бринмора. Щенок, но самых благородных кровей. Справный инструмент в умелых руках медика.
 
Гвидо опустил ресницы и обошел стол. Достал письмо из тумбочки и молча, угрюмо передал его Лорке. Написано было на шорском. Это шутка? Джолант поднял почерневшие от раздражения глаза.
— И что я держу в руках?
— Папочка соскучился и хочет видеть тебя. Он умирает, — в голосе — ни капли сочувствия, но на удивление — и для Джо это прозвучало как что-то, не имеющее к нему отношения, — И, если верить нашему человеку, через месяц Константин нападет на Бринмор.
Джо приподнял бровь, продолжая вопросительно пялиться на Гвидо.
— А я хочу, чтобы все это закончилось. Эта война, если она случится… Она будет последней в истории Бринмора.
— Я думал, тебе плевать на Бринмор. Как ты назвал церковь? Вознесенцы…
Движения рук Гвидо — нервные, быстрые и порывистые. Сплел пальцы, потянул ладонь. Хрустнул костяшками, средний-безымянный-указательный. Он словно танцевал руками. Или плел свою сеть. Красивые, тонкие, паучьи пальцы талантливого врача. А чей ум? Политика? Интригана?
— Война так же неизбежна, как смерть от клыков химер, — начал он, в задумчивости растягивая гласные на иноземный, шорский манер, — но неужели ты думаешь, что, если Шор победит, всё будет плохо? Подумай: может, Бринмор и следовало бы стереть с лица земли. Такая авантюра… Конец света — это не случайное стечение обстоятельств, ты в курсе? Это операция, это план… И он не мог пройти мимо верхушки Бринмора и его церковных псов. Рыба гниет с головы. И возможно, смерть твоего отца — это хорошая возможность…
— Для чего?
Гвидо нетерпеливо пристукнул по столу костяшками. Мол, как до тебя не дойдет?
— Занять его место. Исправить всё! Вступить в союз с Шором!
Сердце упало. Джо сел прямо на пол — не выдержал веса своего тела на протезе и растянулся снова, унизительно. Унизительно! Недостойно короля. Недостойно принца! У него не то что колени — руки тряслись. Голос дрожал, но спросил он совсем не то, что вертелось на языке, что истерикой билось в голове. Он спросил:
— Операция? План? Кому могло прийти в голову… Совершить такое?
Гвидо молчал мучительно долго. А когда заговорил — его голос, вначале тихий, взлетел, расправил крылья, зазвучал гулко и чуждо, и Джоланту захотелось отползти прочь, закрыть глаза ушами, не слышать, не верить в это.
Потому что наконец всё становилось на свои места. Так с болью вправляют плохо сросшуюся кость. Что-то подобное, должно быть, чувствовал Джо, когда шорка пилила ему ногу, избавляя тело от мертвой плоти.
— Мне. Нам. Культу Семерых. Да… Да! Богов — Семь, как дверей человека: два глаза, два уха, две ноздри и рот. Семь, как небес и кругов ада, как грехов и цветов в радуге. Как дней недели! Как нот! Как великих алхимических элементов! Как богов у старого Шормаару — Ан и Ашур, Энлиль и Энки, Иштар, Мардук и Нанна! Знаешь, что Энлиль — это Малакий? Что Мардук — это Марвид? Нет? Конечно, нет! Бринмор забыл это все!
Гвидо уронил руки, раскинувшиеся было, как крылья птицы. Он тихо добавил:
— Мы просто хотели, чтобы он вспомнил. Чтобы все они… все вспомнили, заглянув в лицо Забытым Семерым. Ты спрашивал, чего я хочу?
Джо сидел, обхватив голову руками. Он начал видеть. Впервые услышал настоящий голос своего брата, его мысли, и утонул в их потустороннем движении, непонятном уму простого смертного. Гвидо же выдохнул, поправил растрепанные русые волосы и спокойно плеснул себе вина. Отпил, прополоскал горло и чмокнул губами. Стукнул бокалом о стол.