Врата чудовищ (СИ)

Спросите Чонсу — это к счастью. Он — неразумный щенок, она — гораздо старше и опаснее. Время, обстоятельства и логика были против любого намека на отношения. Да, верно. Ничего хорошего из этого не вышло бы.
Когда Самсон не был занят с больными, он проводил время с Джо. Тот окреп, ходил по дому с костылями, но редко покидал его стен. Малефика решила, что он боится повтора нападения, причина которого оставалась для неё загадкой. Хотя мало ли поводов — напасть на уставших путников? На одном оружии Джоланта можно было обогатиться. А уж украшения ключников ценились едва ли не больше, чем золото. Кость Мира, кроме общего ореола святости и способности оглушать малефиков, в народе была лекарством от всех болезней, от гонореи до мигрени, от поноса до снятия проклятий. Больше всего Кость была в ходу у беременных богачек, те делали из святых мощей украшения для пояса, чтобы Марвид не посмел тронуть плод под сердцем. Головную боль Кость Мира не лечила, но хоть с этим проверенно помогала.
Возможно, их продал разбойникам старый «друг» Самсона, похожий на лесного жителя мужик, он подавал им напитки и еду, и такое поведение было делом обычным в Бринморе. Когда Шестипалая увязалась с медиком в трактир, чтобы еще раз выпить елового грога, не обнаружила ни кабана, ни его подсвинка. Только глухонемая служанка глянула на неё испуганно и принесла заказ. Странное дело.
Неважно. Всё это неважно.
Чонса сидела на тёплой земле, перекатывалась затылком по каменной кладке приютившего её дома, возилась целый день с цветами, и буквально на днях сама, в одиночестве, без сопровождения, вышла в деревню набрать воды из колодца. Она пялилась на местных больше, чем они на неё. Здесь шорские черты причудливо сплетались с бринморскими: у полукровок были светлые глаза и тёмные волосы, либо напротив, но всегда — смуглая кожа и тонкость черт. Красивое племя. Одеты они были практично, но не бедно — у всех в Ан-Шу были овцы, и когда жители выгоняли стада за деревню, склоны бурлили серо-белым курчавым пологом, в которых прыгали умные пастушьи собаки и звучали мелодичные рожки. Женщины здесь носили украшения из черных пористых камней и речного перламутра. Детей была куча. Много животных, сытых и лоснящихся от заботы. На площади обменивались вещами (кажется, золото здесь не в ходу), и какая-то сердобольная черноглазая старушка в пушистом платке, увидев подранный плащ Чонсы, за просто так отдала ей принесенный на торг товар — чистенькую короткую накидку до середины предплечья из овечьей шерсти. Одежда была теплой и пахла пряжей.
Остальные её немного сторонились, но не тыкали пальцами, не забрасывали помоями, просто смотрели, как на чужачку, и не более.
— Почему так? — по возвращению задала она вопрос Самсону. Тот оторвался от кропотливой работы над вычурным протезом ноги — мерки он уже все снял и теперь требовалось только время. Тот вопросительно поднял тяжелые брови. — Это же всё еще Бринмор, да? В Бринморе не выносят таких как я. Мы — проклятые.
— Ан-Шу живет уединенной общиной, — подумав, объяснил медик, — Властям нет дела до нас. Как и их законам. Мы ничего не можем дать великим державам, кроме овечьей шерсти и горной форели. Ближайшие шахты расположены дальше на востоке, на чужой земле. Паломники из Бринмора не переходят Южные склоны. Шорцам мы не нужны. У нас есть шутка, что когда Шор договаривался о Сантацио, Константин ставил кубок на карту и закрыл нашу долину. Да, мы в Бринморе. Но это земля горных духов и тех, кому по нраву спокойная жизнь. И аншуры боятся только тех, кто этот покой хочет нарушить. Ну и ледяных великанов еще. Из-за них оползни.
Он снова вернулся к работе — последние две фразы пробормотал под стамеску, выпиливая щиколотку будущей ноги Джо так, чтобы та перекатывалась по лодочке ступни. Очки сползли с его переносицы на мясистый кончик носа.
— Малефики как раз нарушают покой. Мы подчиняем, ломаем сознания людей. Мы опасны.
Самсон не удостоил её взглядом или ответом.
— Что вы делаете, когда у вас рождается малефик? — напирала она.
 
— Растим. Отправляем в Шор до того, как приедут сборщики налогов. Нанна отводит их вместе с семьями.
Значит, изгнание.
— В Шор? — растерялась Чонса. Было странно слышать это. Скажи Самсон такое Броку, уже был бы казнен как военный преступник. Помогать бежать из страны малефикам — всё равно, что дарить врагу чертежи передовых баллист, что защищают столицу. Но Чонса мало что знала о судьбе своего племени в Шоре, поэтому представила себе тюрьмы, эшафоты и залитую кровью площадь, — А что в Шоре?
— Там у них есть жизнь, — просто ответил Самсон, — В Бринморе — нет. А теперь не мешай мне, дева. Кыш!
Чонса вышла. Посмотрела на горы. Подумала: они все еще в Бринморе, но будто у бога за пазухой.
Нет, поправила она себя. Каждый камень, каждый взгляд, каждая подробность жизни здесь уверяли её — они далеки от сурового бринморского бога.
— Хорошее место, чтобы исчезнуть, — мечтательно протянула она, — под кубком Константина Великого.
Если и встречать конец света, то там, где счастлив. Чонса была — здесь.
На второй неделе Самсон был занят креплениями протеза, несколько раз переснимал мерки и переделывал набор ремней и металлических пластин. Джо по его совету чаще бывал в саду, практикуясь в стрельбе из лука и метании ножей. О фехтовании ему придется забыть. Колючка-Одноножка знал про это и торчал у мишеней всё свободное время, благо его было вдоволь.
Демоны все еще не заполонили Ан-Шу. Пару раз жители видели их в небесах, каких-то других, не тех, что встречала Чонса. Возможно, иной вид? Эти были огромные, неповоротливые, похожие на белых северных китов или гигантских вытянутых личинок существа. Они проскользили в выси, безразличные к людскому племени, и исчезли, словно рассеялись облака. У Чонсы они не вызвали тот ужас, что химеры, скорее восхищение, как когда она смотрела на серые спины морских исполинов под кораблем. Про себя девушка решила называть этих жителей поднебесья левиафанами.
К восторгу Лилибет, к Чонсе из деревни прибился щенок. Лохматый, белый с черной маской и пушистыми ушами, он увивался у ног малефики, когда она работала, выпрашивал еду на перерывах. Вначале Чонса пыталась его игнорировать, но пара мисок как-то сама собой оказалась у стены дома Самсона.
— Ладно… — вздохнул он, с улыбкой глядя, как Лилибет гоняется за щенком в обход грядок, — Нам давно пора было завести сторожа.
В саду густыми лиловыми красками цвел черноствольный миндаль. В честь него Чонса назвала своего пса. Она не хотела к нему привязываться, знала, что рано или поздно нужно будет уйти, но находила время на игры с ним, а в дождливые ночи тайком забирала в свою комнату.
С наступлением весны у Самсона появилось много работы, больные выстраивались очередью у дома: переломы, прострелы в спине, простуда, травмы на охоте и рыбалке. Чонса с Лилибет помогали шорцу. Шестипалая бралась за любую домашнюю работу, пускай готовка получалась у неё из рук вон плохо, а от стирки чесалась кожа ладоней. Ей всё было в радость.
Путника первым заметил Миндаль и побежал встречать. От восторга он заливался лаем, крутил хвостом, его задние лапы заносило то в одну, то в другую сторону. Чонса, вешавшая белье, отставила корзину и сощурилась, заостряя зрение. Ахнула. Из рук у неё выскользнула холстина с рыжими пятнами неотмывшейся крови.
Нанна издалека помахала ей рукой. У южанки была торба за плечами, она скинула её рядом с бельевой корзиной, с наслаждением потянулась, а затем неожиданно обняла малефику.
— Ты больше не смердеть, чон се! Теперь ты светишься.
Шестипалая растерянно усмехнулась от неожиданного поцелуя в скулу и сомнительного комплимента. Она не рассчитывала еще хоть раз увидеть свою спасительницу. Так и сказала ей:
— Думала, что больше тебя не увижу.
Но Нанна лишь засмеялась:
— Это отчего такая глупая мысль? Увижу! Еще не раз увижу! Кстати, у меня кое-что для тебя.