Жертвуя малым (СИ)

Соль встал, пошатываясь, направился к мальчишке. Тот не удостоил его и взглядом, лишь взмахнул головой, отбрасывая с глаз челку прямых волос, когда Соль подошел и присел на корточки рядом.
— Ты кто? — спросил его Соль своим хриплым, чуждо-детским голосом.
— Дед Пихто, — отозвался парнишка, но подвинулся, когда Соль попытался заглянуть в экран.
Телевизор был черно-белый, крошечный, и вначале Соль решил, что он неисправен — по экранчику мела черно-белая крупа. Но мальчишка следил за ней столь заинтересованно, что Соль тоже присмотрелся, и вздрогнул — не крупа, но метель. Вьюга. И движется в ней нечто темное, многоногое.
— Что это? — тихо спросил он у мальчишки, почти касаясь его голого плеча своим.
— Великий поход, жестянка, — неприятным голосом отвечал ему мальчик. — Во главе, между прочим, с нами.
Соль упал перед телевизором на локти, едва не вжимаясь носом в выпуклый экран.
Запорошенные вьюгой, темнели сосны и ели, их разлапистые ветви поникли под тяжестью снега. Уходящая зима безжалостно заметала следы, путала весне карты, и по новым сугробам тяжело тащилось черное воинство. Несытые шли впереди, торя дорогу, за ними, поникнув, брели закутанные в теплые одежды люди, они несли цепи, сети, оружие. Некоторые, пониже ростом, вели детей. А во главе этого воинства, точно обезумевший пророк, вышагивал некто в широких, не по фигуре, меховых штанах, обнаженный по пояс, босой, и вьюга зло рвала волосы за его плечами, а раз, извернувшись, швырнула их в лицо вместе со снежной крошкой. Но он, этот некто, не замечая непогоды, шел, двигаясь пружинно и гибко, словно змея, прихоти ради принявшая человеческий облик. Иногда камера, снимавшая процессию, как будто качалась, как маятник по широкой амплитуде, и в кадр попадало лицо пророка, перечерченное, точно уродливым шрамом, широкой черной ухмылкой. И уж в ней-то, в этой ухмылке, ничего человеческого не было.
Камера вернулась, показав общий план, и Соль увидел грозное трепетание тумана за широкими плечами сосен. Он отшатнулся от телевизора, ударившись спиной об обшарпанный камень.
— Молох! — хрипло воскликнул он.
Старший мальчик, глядя на него из-под челки насмешливо, сказал:
— Догадливая деточка.
— Надо остановить! — Соль вскочил на ноги, заметался.
Мальчишка, закинув руки за голову, прислонился к камню. Следил с минуту за Солем, потом, наскучив, вновь уставился в телевизор.
— Гляди-ка, — с одобрением цокнул языком, — детей вперед пустили.
Не зная, куда помчаться, что сделать, Соль, сжав кулаки, как завороженный, вновь подсел к экрану. С пульсирующими от боли глазами он следил, как туман, клубясь, отступает перед плотно закутанной в шубы и платки кучкой живых детей. Полуголый пророк, ухмыляясь, стоял за ними, скрестив на груди руки, армия несытых толпилась за его спиной. Вот он шагнул, еще шаг, еще, взмахнул рукой, погоняя детей, и туман вобрался вовнутрь, образуя в самом себе узкий коридор. Но, стоило несытым вступить в него, как коридор сомкнулся.
Звука в телевизоре не было, и Соль со старшим мальчиком в полнейшей тишине наблюдали, как корчатся в туманном плену змееглазые.
— Они не пройдут, — прошептал, разжимая кулаки, Соль.
Старший мальчик покосился на него с веселым презрением.
— Смотри лучше, — пригласил он.
Дети и пророк шли сквозь седую преграду, и она отступала перед ними, чтобы сомкнуться за спиной. Вот те дети, что шли впереди, стали сбиваться с шага, спотыкаться, один ребенок упал. Туман вокруг них густел, темнел, чернота расползалась по нему, как клякса по белой бумаге, и лишь один пророк по-прежнему был безмятежен. Метели не было в тумане, ни метели, ни снега, и он спокойно вышагивал — прямой и стройный, с повисшими вдоль узких скул прядями белых волос, с изуродованным акульей ухмылкой лицом, странно-одухотворенный и нелепо-нарядный, как предуготовленный к фотографированию мертвец.
«Мертвец и есть, — закусив губу, глядя в собственное, украденное у него, чужое лицо, подумал лихорадочно Соль. — Проклятый бог, который все разрушит. Чертов пророк!»
 
С трудом оторвавшись от экрана, на котором, выбившись из сил, валились с ног дети, а чудовищная карикатура на него самого безразлично ступала по их закутанным в тулупы телам, он посмотрел в лицо мальчишки, склонившегося над телевизором рядом.
— Молох, — просительным детским голосом сказал он, — но ведь если мы оба здесь, кто же там… ходит?
Старший мальчик не спешил отвечать, но взгляд его, впившийся в черно-белый экранчик, помрачнел.
— Почему ты здесь, Молох? Почему ты не умер? — вновь, уже настойчивее спросил Соль, и взял старшего мальчика за руку. Она оказалась холодной и влажной, эта его рука, как конечность лягушонка — так сразу и не поймешь, живого существа, или нет. Не успел Соль начать об этом размышлять, как мальчик отдернул руку.
— Смышленая жестянка, — кривя в насмешливой ярости тонкие губы, зашипел-заговорил он. — Да только поздно уже, видишь? Поздно ты догадался. Сейчас нам чудеса твоей сообразительности уже ни к чему.
— Молох, — Соль глянул краем глаза в экран и, увидав, как чудовище в маске его лица выходит из-под преграды на волчью сторону, поспешно отвернулся. Молитвенно сложил перед грудью тонкие, исцарапанные руки. — Пожалуйста, расскажи, что произошло? Почему этот… это там ходит? Почему ты здесь? Как остановить его, расскажи, прошу тебя, Молох?!
Старший мальчишка, гневно раздувая ноздри, мерял его взглядом с минуту, не меньше. Потом вдруг весь как-то сник. Повел глазами, обозревая окружающий их унылый пейзаж. Вздохнул.
— Твое место, да? — спросил с ноткой дружелюбия. — Просторно. Море и небо, и даже город, — он махнул рукой за спину, за камень, туда, где над руинами кружились и хрипло каркали механические птицы, — есть. А у меня и такого места не было. Вначале, пока от матери еще что-то оставалось, уходил к ней, она обнимала, крепко-крепко. Но она… ты ведь помнишь, у нее не было головы, и она постепенно стала тяготиться. Ничего не говорила, ха! — головы-то нет! — но я-то видел, как ей тяжело. Ей моя защита, может, нужнее была, чем мне ее. И я перестал ходить, спрятал. Дорогу к ней. Спрятал. Забыл. Сам себя начал забывать. Много спал. Как отравленный. Как одурманенный. У меня еще была музыка, но и она разрушилась со временем. Он ее разрушил. Тот, другой я. Да ты ведь помнишь все эти жуткие концерты.
Я засыпал. Один раз попытался бороться, еще в самом начале пути, когда увидел надежду покончить… да ты помнишь. Только ты ведь мне не дал! Ты привел туземца, вкусного волчка, и тогда я проснулся, весь проснулся, пока его пил. Свободу почуял. Стал спать сладко, как раньше, при жизни. Видел сны про себя живого. Про маму и отца. Про пианино. Я тогда весь спал, а сам думал — живу. Чувствовал живым себя как никогда. Да только волчья кровь оказалась отравой. Наркотиком. Чтобы живым себя ощутить.
Я ведь тогда все думал — с чего все началось? Не я один, нас было много — задумчивых. Да и ты, знать, интересовался, или, может, из чувства верности своей тупой за мной таскался, а? Вот и сейчас собачьими глазами смотришь.
Я тогда часто бодрый бывал, спасибо сладким волчкам. И все думал, искал. Назад хотел, чтобы обратно — в человека. Но и не хотел тоже. Ведь мама и отец мертвы. Ведь это я убил их. И как мне быть, если вдруг я назад человеком стану? Как же мне жить с их кровью на руках? Так я думал. А он, тот, который другой я, все подзуживал: оставь, наплюй, забудь. Ведь ему поначалу от крови волчьей ох, как было не по себе, ведь эта волчья кровь меня пробуждала, мои глаза открытыми держала, а ему планы путала. Но я бессилен был человеком снова стать, я не знал, боялся, и ответа все никак найти не мог — почему мы такими сделались? И я начал спать, теперь уже — наяву, а он за меня выступал. Был моим представителем. И с тобой разговаривал он, ему нравилось такое положение: он приказывает, а ты служишь, — да тебе и самому нравилось, правда? Я однажды с тобой поговорил сам, так ведь ты что ответил, вспомни? «Кровь туземцев, — ты сказал, — кровь туземцев тебе, Молох, поможет». Как видишь, помогла. Так помогла, что и вдвоем не расхлебать.