Снегурочка для босса (СИ)

— Ну-ну, не смущайтесь так. Вы же человеку здоровье сохранили, этим гордиться надо!
— Ясно.
От стыда аж уши горят и хочется провалиться под землю. Быстро обгоняю добродушно посмеивающегося врача, чтобы поскорее скрыться от него в двери приемной…
И сталкиваюсь там с резко обернувшимся Колькой.
  
Глава 34. Нашествие неравнодушных
   
— Привет! — слышу я нетипично мнущиеся и какие-то прямо-таки совсем несвойственные мажору интонации. — Ты это… м-м… как ты вообще? Не заболела?
— Более-менее здорова, — осторожно откликаюсь я и оглядываю помещение.
Частично мои догадки оказываются верными — на жестком коричневом диване для посетителей развалился сам Батянин и задумчиво взирает на меня непроницаемо-чёрными глазами.
Как только я его замечаю, он коротко кивает.
— Здравствуй, Вероника. Рад, что ты цела. Как самочувствие? Если нужна какая-то помощь, только скажи.
— Спасибо, Андрей Борисович, — тихо говорю я. — Вы и так помогли уже… ведь расширение зоны спасательной операции — ваша инициатива?
— Помог… — морщится Батянин, и сквозь непроницаемую маску спокойствия на его хищном лице проступает тень недовольства. — Скорее компенсировал… неосмотрительность. И мы с Сергеем Евгеньевичем сделали это вместе. Повезло, что он связался со мной сразу после схода лавины.
Он искоса смотрит на стоящего по соседству Колькиного отца и ничего больше не поясняет. Но я сразу понимаю, что глава корпорации «Сэвэн» всерьез считает себя ответственным за то, что отправил нас со своим заданием в такое опасное место. И не стал заострять внимание на том, что Морозов всё еще на реабилитации после травмы, а я — полная дилетантка. Хотя по сути-то ни один из этих фактов не имеет прямого отношения к лавине. Ведь в конце концов Батянин не бог, чтобы всё предугадывать.
— Спасибо, — повторяю я со вздохом, глядя на какого-то пасмурного Сергея Евгеньевича.
Тот кивает и щурится на переминающегося на месте Кольку. Повисает тягучее молчание, полное непонятного напряжения. Я вопросительно поглядываю на них, и Сергей Евгеньевич неожиданно понукает сына:
— Ник! Ты ничего не забыл?
Колька пару секунд играет желваками, потом смотрит на меня и выдавливает неохотно:
— Извини за всю эту… гм… котовасию с лавиной… Это мы виноваты.
— Вы? — недоуменно моргаю от странного заявления.
— Ну, в смысле… из-за нас лавина случилась. Из-за фрирайдеров. Полезли в непроверенную зону сильно выше трассы, и потревожили опасный снежный пласт. Вот он и сошел… Хорошо, что всё обошлось.
Он произносит свое извинение так формально и легкомысленно, словно речь идет о незначительном недоразумении. Вроде как ноги кому-то случайно отдавил. Да и то совсем чуть-чуть.
— Обошлось? — неверяще повторяю я. — Матвей сейчас в реанимации! Из-за этой лавины мы вообще чуть не погибли! Ты хоть понимаешь это?
— Да всё я понимаю! Ну и что, мне теперь лбом об стену побиться, по-твоему? — начинает он злиться, но быстро сбавляет тон, когда Батянин звучно прочищает горло. — Мне реально жаль, ясно? Да я вообще ночь не спал из-за тебя, чуть не поседел, пока искали, блин!
— Ник, хватит, — жестко осаживает его отец. — Натворил со своими новыми дружками дел, так научись принимать ответственность, как мужчина.
— Ну ладно, ладно, че ты сразу…
Я его виноватое бормотание почти не слушаю. Зато случайная фраза «чуть не поседел» больно царапает меня, напоминая о Морозове и его последних словах.
…поседел из-за тебя, милая…
Быстро отхожу к окну и обхватываю себя руками за плечи. Рядом немедленно вырастает высокая темная тень.
— Этот сопляк не стоит твоих нервов, девочка, — тихо и внушительно говорит Батянин. — Забудь о нём. Всё наладится.
Я продолжаю смотреть в окно на серо-белый горный пейзаж.
— Вы уже навещали Матвея? — неожиданно вырывается у меня с предательской тоской в голосе.
— Да, он уже пришел в себя. Его уже перевели из отделения интенсивной терапии в обычную отдельную палату. Это прямо напротив твоей.
— Можно его навестить? — я крепко стискиваю пальцы, стараясь говорить отстраненно и рассудительно. — Мне будет спокойней, если я увижу, что он в порядке.
— Можно. Я договорюсь с его врачом и дам тебе знать.
— Спасибо! Тогда сейчас я лучше вернусь к себе и буду ждать новостей, — скованно сообщаю я и, старательно игнорируя Кольку, выхожу из приемной.
Но тот назойливо догоняет меня уже в коридоре, почти возле самой палаты и хватает за руку, учащенно дыша от внезапного забега.
— Подожди! — в сумрачном освещении угасающего дня его физиономия кажется восковой маской унылого раскаяния. — Слушай… Вероника, блин! Ну извини, а? Я серьезно переживал за тебя ночью… Чем хочешь докажу!
— Не надо ничего доказывать, — я с досадой кручу запястье, и Колька неохотно отпускает его. — Мне всё равно. Я только надеюсь, что этот случай научит тебя наконец думать о последствиях риска. Вот и всё, Коль…
Последние слова я произношу на замедленном автомате, потому что вдруг замечаю очень знакомую утонченную фигурку возле палаты напротив своей. И белый халат на ее изящных плечах смотрится как мантия трагической принцессы в изгнании.
Это Павлина.
И абсолютно ясно, что в эту больницу она примчалась аж из нашего города только ради Морозова.
Меня она не замечает и почти сразу исчезает в дверях палаты. Но это только к лучшему, потому что только от одного лишь ее вида сердце болезненно и ревниво сжимается в моей груди. Потому что вот она, мелькнула прямо передо мной.
Та самая девушка, которую даже в бреду не может забыть Морозов…
Наверное, если бы у меня была не такая заниженная самооценка, с которой я привыкла считать себя никому не интересной замкнутой серостью, то я бы развернулась и ушла. Просто взыграло бы чувство гордости.
Но я не такой человек.
Гораздо важнее гордости лично убедиться в том, что мужчина, который спас мне жизнь, рискуя собственным здоровьем, идет на поправку. Потому что на фоне его осознанных поступков — того, что действительно ценно, — всё остальное не имеет значения. Это всего лишь эмоции наивной импульсивной девчонки, которая влюблена… и очень хочет найти в любимом человеке подтверждение взаимности.
Такая вот горькая правда, если говорить с самой собой начистоту.
Вот только ничего такого мне Морозов не обещал. Да и как он мог, если был не в себе? Разве можно его винить, когда ни один человек на свете практически не способен контролировать желания своего подсознания?! Если он обычный человек, а не какой-нибудь мегапросветленный адепт, конечно.
Настоящая любовь везде себе дорогу пробьет, сквозь любые преграды. И мне с этим фактом остается только смириться.
— Ты куда? — останавливает меня бывший заклятый враг Колька, когда я хватаюсь за ручку двери, ведущей к Морозову. — Твоя палата не там!
— Я знаю, — отвечаю ему спокойно и решительно, а затем тяну дверь на себя.
Мне просто надо увидеть Морозова своими глазами. А там будь что будет.
  
Глава 35. Грязные секреты нежной принцессы
 
Павлина сидит на краю постели спиной ко мне и ничего не замечает. Слишком поглощена наблюдением за спящим. И приступ мучительной неуверенности в себе заставляет меня остановиться почти сразу, как я тихо переступаю порог.
Она поглаживает тонкими белыми пальчиками неподвижную ладонь Морозова, убежденно нашептывая:
— Ты должен поправиться, Матвей, ты должен поправиться… и тогда ты обязательно вернешься ко мне! Давай… просыпайся же, — и настойчиво трясет его за плечо, отчего голова спящего дважды подпрыгивает на подушке.
  
«Ты что, дура? — так и хочется задать возмущенный вопрос. — Нельзя так делать, мы же в больнице!»
Я даже делаю шаг вперёд с приоткрытым ртом… но резко останавливаюсь. Потому что Морозов, вроде бы до конца не проснувшись, сонно выдыхает:
— Ты пришла! Несмотря ни на что… — а когда моё сердце горько сжимается от сознания его радости при виде бывшей, он вдруг не вполне разборчиво шепчет: — Прости меня, Ника…