Снегурочка для босса (СИ)

Я напряженно хмурюсь, уставившись на него с глубокой задумчивостью.
Вот так, значит. Я тут переживаю, места себе не нахожу и нервничаю, а он всё отвлечь меня от негатива пытается. Что за человек!
— Ладно, вижу, что тебе неприятна эта тема, — морщится Морозов. — Забудь. Я ни на что такое всерьёз и не думал намекать. Я же знаю, что ты во мне не заинтересована в этом плане. Тупая получилась шутка и… Эй… ты чего?
  
Его взгляд, мгновенно потерявший выражение вялой сонливости, буквально приклеивается к моим пальцам, нервно расстегивающим пуговицы одежды.
— Ничего! — шумно вздыхаю я, потом тихо прошу: — Закрой глаза, Матвей. Пожалуйста.
И продолжаю раздеваться.
  
Глава 31. Живая грелка
 
Потрясенное внимание Морозова можно ощутить буквально физически.
Оно разлито в воздухе, как густой тягучий аромат, от которого кружится голова. Покалывает кожу невидимыми щекочущими разрядами, как от статического электричества…
— Как ты себе это представляешь? — спрашивает он меня с какими-то незнакомыми сложными интонациями. — У нас нет ни одеял, ни кровати, чтобы сохранить совместное тепло…
— Не вижу проблемы, — не поднимая глаз, я сосредоточенно наблюдаю, как мои штаны тяжелой грудой оседают на пол, и приступаю к расстегиванию нательной кофты. — Если ты тоже разденешься, то тогда мы сможем залезть в твой костюм. Он гораздо больше, чем мой. И к тому же великоват тебе после больничного, сам говорил. Так что вместо того, чтобы глазеть на меня, ты бы лучше последовал примеру… и облегчил нам обоим задачу выжить максимально здоровыми.
После короткого молчания Морозов наконец отвечает:
— Ты права. Туплю от усталости, — и гораздо более серьезным тоном добавляет: — Спасибо, Ника. Твоя помощь для меня бесценна.
Бесценна…
Интересно, почему, когда он так говорит, у меня сразу учащается сердцебиение, а в подтексте фразы слышится совсем не слово «помощь», а…
… ты, Ника… только ты бесценна для меня…
Я продолжаю раздеваться с ощущением, что совершенно выпала из времени и пространства.
Вся целиком и полностью, помимо своей воли, обращаюсь в слух, ловя медленный шорох и тяжёлое дыхание рядом, в полутьме и мерцании свечей. Это Морозов заторможенно и как-то по-медвежьи неуклюже выползает из своего костюма. А может, уже принялся и за нательное бельё…
При мысли о том, что сейчас он окажется со мной в одной комнате в чём мать родила, мои щёки густо вспыхивают жаром. Да ещё к тому же смущение подкидывает новую дилемму — надо мне снимать своё бельё или не надо?..
Так и переминаюсь на месте, растерянно теребя кончик своей полурасплевшейся косички.
— Трусы и лифчик можно оставить, — безошибочно расшифровывает моё состояние Морозов. В его голосе я слышу усталую тёплую улыбку.
— Ты подсматривал! — ахаю я, вскидывая на него смятенный взгляд, и осекаюсь.
Полуобнаженная фигура выпрямившегося Морозова занимает чуть ли не половину нашего маленького предбанника. Как и тогда, в сауне, от зрелища его мужественно-атлетического силуэта и живой игры тугих мышц на широких плечах у меня слабеют колени. И единственное, что не дает поддаться желанию самозабвенно залюбоваться мужской красотой босса… это его нездоровое состояние.
Большое сильное тело всё так же бьет дрожь озноба, судорожно и рвано. Но несмотря на это, он всё равно находит в себе силы снова обезоруживающе и дразняще пошутить:
— Ну да… взглянул пару раз. Просто не смог удержаться. Ты такая красивая, Ника…
Жгучий приступ отчаянной нежности к нему захватывает меня врасплох.
Ругая себя на чем свет стоит за медлительность, я вплотную прдхожу к нему и подхватываю штаны и куртку, чтобы помочь обнажившемуся Морозову влезть в них обратно. К счастью, он уже даже не пытается изображать из себя супергероя и охотно принимает помощь. Переносит часть своего веса на меня, приобняв за плечи, и мне даже приходится расставить ноги пошире, чтобы удержать навалившуюся тяжесть.
Ткань горнолыжного костюма кажется слегка влажной от оттаявшего снега. Но внутри она вполне сухая и скользит по коже, как по маслу. Когда мои голые ноги оказываются внутри, плотно прижатые к таким же голым бёдрам Морозова, я нервно усмехаюсь:
— Ощущаю себя сарделькой в бочке. Нам вдвоем здесь тесновато…
Жестковатые волоски на его ногах щекотно трутся о мою кожу. Ужасно хочется почесаться, но сквозь толстую ткань это проблематично. И тогда, недолго думая, я переношу вес на одну ступню и трусь щиколоткой другой ноги о его колено.
Он аж вздрагивает.
— Неожиданно…
— Ты там колючий, — смущённо объясняю я, а про себя думаю, как же хорошо, что он не снял трусы-боксеры. Иначе ситуация стала бы совсем неловкой! Особенно учитывая наше положение лицом к лицу.
— А я думал, что ты скажешь «холодный».
Ноги у Морозова по сравнению с моими и в самом деле ледяные. Но именно этого я и ожидала, поэтому ощущения не слишком меня напрягают.
— Это ненадолго, — уверяю я и подтягиваю к нему поближе широкий рукав куртки. — Давай надевай поскорее! И не забудь застегнуть на моей спине.
Через пять минут этой возни мы с Морозовым превращаемся в живое подобие сиамских близнецов. С одним телом и двумя головами, торчащими из горнолыжного костюма. Наверное, со стороны на редкость дикое зрелище… ну да ладно, сейчас гораздо важнее согреть его своим естественным теплом.
Я оглядываюсь в поисках удобной лежанки, куда можно устроиться, и с досадой понимаю промашку. Надо было влезать в костюм, лёжа в заранее выбранном месте, а мы зачем-то сделали это в стоячем положении. И теперь придётся как-то передвигаться вместе.
Морозов кивает на свой прежний угол.
— Здесь есть туристический коврик…
Он делает неловкий шаг назад, явно забыв, вместе с ним в штанах нахожусь и я. Так что в итоге движение получается чересчур стремительным.
— Ой! — тихо взвизгиваю я, наваливаясь на Морозова всем телом.
Равновесие теряется моментально. У меня словно пол из-под ног выбили.
Наверное, будь Морозов в обычной физической форме, то устоял бы на ногах и удержал нас обоих. Но прямо сейчас сила явно не на его стороне.
От моей тяжести он опасно балансирует на пятках и в следующее мгновение заваливается назад… но в самый последний момент успевает извернуться и принять удар на своё правое плечо, смягчив его об коврик-пенку. Только поэтому падаем мы безболезненно, как неваляшки. Я сверху, он снизу.
— Не ушиблась? — выдыхает он мне на ухо.
— Вроде нет… — я слегка шевелюсь, устраиваясь поудобнее, и перемещаюсь немного набок, чтобы не давить на него своим весом. — А ты?
Под курткой девать руки совершенно некуда, поэтому я нерешительно обнимаю Морозова за крепкий торс. И сразу же чувствую, как его окаменевшие мышцы под влажновато-холодной от озноба кожей непроизвольно сокращаются из-за прикосновения теплых ладоней.
К моему удивлению, он почти твёрдой рукой возвращает моё тело в обратную позицию. Прямо на себя.
— Не уползай. Так гораздо… лучше. Только постарайся не ерзать и лежать спокойно.
Я утыкаюсь лицом в его шею, не зная, куда девать взгляд от невыносимого стеснения.
— Ладно… — бормочу еле слышно. — Просто это всё для меня так непривычно, знаешь… и смущает…
Он тихо хмыкает, и движением его широкой грудной клетки меня качает плавно, как на плоту.
— Не надо смущаться, ничего же не происходит. Мы просто греемся. Я вообще вырубаюсь уже. Нам обоим лучше подремать. Хочешь… спою тебе новую песню? Сочинял, пока шли через расщелину. Не колыбельная, но думаю, что сойдёт.
— Давай! — с облегчением соглашаюсь я, радуясь невинному поводу отвлечься.
  
— Тогда закрой свои глазки и слушай…
Пару мгновений он перебирает пальцами мои волосы. Приятно, аж до мурашек. Потом шумно вздыхает и тихим низким голосом начинает во мраке нашей одинокой холодной землянки, затерянной где-то посреди гор, петь свою новую песню.