Фехтовальщица (СИ)

Все были заняты делом. Жули занималась с Ажелиной — компаньонкой, которую взял в дом де Санд. Ажелина обучала девочку чтению и манерам. Жана-Пьера укладывали спать, а Лабрю делал настойку. Женька не знала куда приткнуться, поэтому, устав от ожидания и ноющей боли в зубе, решила подняться к Франкону.
В коридоре ее вдруг поймал за руку Эжен.
— Может быть, вы все-таки зайдете взглянуть на мое жилье, госпожа? Как старшему, господин де Санд дал мне отдельную комнату.
— Ты полегче, а то де Санд тебе шею свернет.
— Ничего, Лабрю поправит. Придешь?
— Отстань! У меня зуб болит.
Девушка вырвалась и направилась к Франкону. С Эженом она общалась мало, чтобы лишний раз не провоцировать де Санда. Кроме этого ей самой было уже не до шального нормандца.
Франкон отдыхал у себя в комнате, лежа на кровати и читая книгу. Женька подошла и присела рядом. Франкон знал о предстоящей дуэли, поэтому ее состояние его не удивило.
— У меня перед первым поединком разболелся живот, — признался он. — А это было гораздо хлопотнее, чем зуб.
— Если меня убьют, вы будете вспоминать обо мне, Ален? — спросила фехтовальщица.
— Конечно. Разве вас забудешь?
— Можно я прилягу с вами?
— Зачем?
— Это меня успокоит.
— Хорошо.
Франкон подвинулся, и девушка устроилась рядом. Ей, действительно, стало легче.
Час, которого фехтовальщица ждала с той самой минуты, как покинула злосчастный берег, приближался, но она уже почему-то не находила в нем упоения. Ей было не страшно, но горько, как при плохо проглоченной таблетке анальгина, от вкуса которой першило у основания ее бойкого языка. С бойцовской стороны Женька чувствовала себя в отличной форме, однако, хорошо понимала, что дело здесь не только в фехтовальной выучке, — она могла дрогнуть не перед мастерством графского клинка, а перед силой его голубых пуншевых глаз. Умение проникнуть в чужую душу делало графа настолько сильным, что здесь играла решающую роль вовсе не шпага. Еще фехтовальщица помнила, что если граф убьет ее, то сюжет закончится плохо, и она, согласно условию договора, проиграет Монрею. «Может быть, еще можно что-то изменить?» — малодушно подумала девушка.
— Я вам нравлюсь, Ален? — спросила она Франкона.
— Да, вы своя, — сказал Франкон и ласково похлопал ее по руке.
— А вы бы взяли меня в жены?
— О, нет.
— Почему? Боитесь де Санда?
— Я не такой особенный, как он. Мне нужна тихая гавань, а не стрельбище.
Разговор прервал Лабрю, вошедший в комнату с пузырьком в руке. Мизансцена, которую он застал там, заставила его приподнять брови и слегка приостановиться на пороге.
— Я, кажется, не вовремя? — поклонился он и улыбнулся так, что Женька не могла не смутиться.
— Меня, может быть, скоро убьют, Лабрю, — кое-как попыталась защититься она.
— Да, я тоже так думаю. И убийцей будет господин де Санд. Или господин де Шале?
— Лабрю, прекратите! Ваши дурацкие шуточки меня раздражают!
— Вас раздражают не шуточки, господин де Жано.
— А что?
— Предмет, на который они направлены.
— Я сейчас вас стукну! — вскочила фехтовальщица.
— Выпейте лучше настойку и идите вниз. Господин де Санд уже вернулся.
Женька оттолкнула руку врача с обезболивающей настойкой и побежала в нижнюю залу.
— Ну что? — бросилась она к вошедшему де Санду.
Даниэль сделал знак молчать и провел ее в кабинет.
— Граф принял вызов, — сказал он. — Деретесь завтра в шесть утра.
— … А он… как он? Что-нибудь еще сказал? Какое у него было лицо?
— Ты еще спроси, как он был одет и здоров ли он, — усмехнулся де Санд, присев на стул.
— Даниэль…
— Граф улыбнулся, но с каким-то вывертом. Похоже, он тоже давно хочет тебя повидать. Что с тобой? Тебе плохо?
— Опять заболел зуб.
— Так поехали к цирюльнику!
— Нет-нет, что ты! Я лучше попью настойку.
— Не поможет. Когда сильно болит, надо драть!
Но от цирюльника Женька отказалась, надеясь, что все еще можно поправить, не орошая процесс лечения лишней кровью. Лабрю все-таки заставил ее взять с собой приготовленную настойку. Он налил ее в пузырек и велел несколько раз прополоскать рот на ночь. Фехтовальщица послушалась, и больной зуб ночью не беспокоил. Она выспалась и встала, как обычно, сама, уже привыкнув просыпаться с началом рассвета.
 
Перед выездом девушка проверила весь костюм, его шнуры, ремни и пуговицы, чтобы быть уверенной, что ее не подведет какая-нибудь мелочь. Мишле она в этот день с собой не брала, а Жильберте сказала, что едет с де Сандом по делам.
— Если я не вернусь, мое имущество заберите себе.
— Как не вернетесь?
— Дело опасное, Жильберта.
— Неужели это…
— Тише. Никто не должен знать. Вы поняли.
— Да, простите, госпожа. Я помолюсь за вас.
Фехтовальщица приехала к де Санду раньше на целый час, но Даниэль тоже уже не спал, был бодр и свеж, словно только что вернулся из отпуска. Узнав, что Женька не завтракала, он заставил ее поесть холодной телятины и выпить немного вина.
— Даниэль, а если… д’Ольсино убьет меня?
— Ну, так что? Девочек еще в Париже достаточно.
— Даниэль!
— А вы прекратите эти бабьи стоны, Жано! Не позорьте свою шпагу и меня, черт возьми! Жакоб, вы приготовили Лабрю мула?
Подъехал де Зенкур, и через десять минут вся четверка выехала за ворота. Никто, как и фехтовальщица, не брал с собой слуг.
Утренние воскресные улицы были малолюдны. Накрапывал мелкий дождь.
— Будет скользко, — покачал головой де Зенкур, — но зато глаза не слепит солнце. Однажды я в такой же день чуть не заполучил клинок в горло.
У него действительно был небольшой шрам на шее.
К павильону де Жанси группа фехтовальщицы прибыла первой, и пока графа не было, де Санд велел де Зенкуру поработать с Женькой в спарринге. Альбер, довольный своим покровительством над господином де Жано, взялся за дело со всей ответственностью. Женька, которой мешали мысли о предстоящей дуэли, срывалась и пропускала простейшие выпады.
— Деритесь, как в классе, — сказал Альбер.
После его команды дело наладилось, девушка увлеклась и некоторое время ничего не замечала. Ее остановил только оклик де Санда, который она услышала будто изнутри себя:
— Жано, они едут!
Фехтовальщица остановилась и стала смотреть, как по тропинке среди деревьев к месту поединка приближаются трое всадников. Один из них был одет в необычный для дуэли, светлый костюм. Перед ним на лошади сидела разряженная в бархат и кружева девочка. Из-под подола роскошного платья выглядывали ноги в узорчатых туфельках, а на голове девочки красовался берет с соколиным перышком. В руках маленькая всадница держала корзиночку с фисташками. Вельможа брал их оттуда, неторопливо жевал и выплевывал скорлупки на сырую дорогу. Всадником этим был граф д’Ольсино, а в девочке Женька с ужасом узнала Люссиль.
Подъехав к группе фехтовальщицы, граф и его секунданты спешились.
— Доброе утро, господа, — улыбнулся д’Ольсино. — Граф д’Ольсино к вашим услугам. Разрешите представить вам моих секундантов. Господин де Таваль, господин де Летанг.
– Жанен де Жано, сударь, — тронула край шляпы фехтовальщица. — Мои секунданты господин де Санд и господин де Зенкур. Господин Лабрю — врач.
— Лекарь? Хм, это что-то новое в правилах дуэлей.
— Это не все.
— Что же еще, господин де Жано?
— Я прошу секундантов не участвовать в поединке и не драться между собой.
— А зачем же они здесь тогда?
— Чтобы свидетельствовать.
— Ну, если секунданты согласны, то…
Обе группы дали слово не вмешиваться, и сдержанно поклонились друг другу. Д’Ольсино продолжал невозмутимо есть фисташки и смотреть на господина де Жано. Он стоял близко, и Женьке снова стало казаться, что она видит свое искаженное отражение в его прозрачных глазах.
 
— Все, господин де Жано? — спросил граф.
— Да.
— Вы переменились с тех пор, как мы виделись последний раз, сменили имя, костюм, только вот глаза… Они такие же, как у меня, только другого цвета… В руках у вас шпага… Вы давно фехтуете?