Фехтовальщица (СИ)

— Господин де Белар ушел с миром, — сказал Домбре, впервые глядя на фехтовальщицу без обычной живости в своих глазах. — Он был спокоен, и сказал, что надеется, что вы тоже будете спокойны, когда… когда услышите приговор.
Фехтовальщица стерла с лица слезы.
— Да, я буду спокойна.
На следующий день девушку повезли во Дворец Правосудия на оглашение приговора. «Сюжет идет к концу», — подумала она, и ею овладело какое-то, несвойственное ей, спокойствие. Неким парадоксальным образом смерть Кристофа внесла в ее душу ясность и умиротворение. Она была теперь готова к любой оценке, которую могли выставить ей судьи.
Во время зачитывания приговора было очень тихо, отчего казалось, что судья читает его в пустом зале. Суд признал фехтовальщицу виновной в деле графа д’Ольсино, в убийстве Себастьяна де Барбю и двух охранников Бастилии. Отягчающими обстоятельствами послужили побег и сопротивление королевской полиции. В деле налета на дом де Рошалей ее признали соучастницей, а так же косвенно причастной к смерти госпожи Маргариты де Рошаль. В качестве приговора была назначена смертная казнь через отсечение головы.
— Но поскольку маркиза де Шале находится на третьем месяце беременности, — продолжал председатель, — приговор будет приведен в исполнение только после рождения ребенка. До этого дня маркиза де Шале будет находиться в заключении с привилегиями, надлежащими быть в ее положении и согласными с ее титулом.
В публике опять начал подниматься шумок, и охрана, предусмотрительно утроенная в этот день, снова принялась наводить порядок.
Вернувшись в Бастилию, Женька попросила бумагу, перо и чернила.
— Что вы хотите делать? — спросил Домбре.
— Продолжу писать «Записки фехтовальщицы», — сказала девушка.
На это запреты не распространялись, поэтому Домбре приказал принести маркизе де Шале то, что она просила. Оставшись одна, Женька тотчас приступила к продолжению рукописи, которая прервались на уходе от лодочника.
Вечером пришел Генрих, но теперь им разрешили видеться коротко и в присутствии охраны. Сначала он посетовал на скандал в семье, который произошел после того, как Катрин призналась в своей беременности, и посмеялся судорожным усилиям батюшки спешно найти подходящего жениха.
— Это ребенок Андре де Вернана? — спросила Женька.
— Говорит, от де Вернана. Хорошо, хоть не от конюха.
— Да, одна жизнь только начинается, а другая заканчивается.
— Перестань, — сказал Генрих, а потом шепнул, целуя фехтовальщицу за ухом. — Не волнуйся, мы что-нибудь придумаем, у нас еще уйма времени. В городе смута, Конде набирает твоих союзников. Наш беспокойный принц снова почувствовал себя на коне, нам это на руку. Я, пожалуй, присоединюсь к нему.
Но, к несчастью, времени оказалось гораздо меньше, чем предполагал де Шале. Через несколько дней Женька вдруг почувствовала боль внизу живота. Боль сначала была слабой, но к вечеру усилилась и ночью вытолкнула наружу, растущего внутри нее ребенка. Он словно не выдержал свалившихся на него испытаний и не желал больше жить в условиях бесконечной войны, которую вела со своими врагами его юная мать. Это был мальчик. Началось кровотечение, и лекарь еле спас ее. Им опять оказался Лабрю.
— Лабрю, это вы? Откуда? — спросила Женька, придя в себя.
— Господин де Санд порекомендовал меня Домбре.
— Из-за меня?
— Да. Хорошо, что я оказался здесь вовремя, — покачал головой врач и обратил к фехтовальщице взгляд, полный горечи. — Я же говорил, что возможно надорваться, сударыня.
— Да, досадно… Я не успею дописать «Записки».
— Я постараюсь продлить срок, — пообещал Лабрю.
Он действительно сделал доклад королю о состоянии здоровья фехтовальщицы и спросил три недели на ее восстановление. Тот согласился. Об этом девушке рассказал Генрих. Лицо его совершенно потемнело после того, как Женька потеряла ребенка. Он перестал даже что-либо говорить, а просто сидел и молча держал свою ускользающую возлюбленную за руку.
— Что в городе? — спросила фехтовальщица, чтобы хотя бы голосом заглушить ту невысказанную очевидную мысль, которая убийцей-невидимкой стояла возле ее изголовья.
 
— В городе шумно… Конде не успокаивается, и я боюсь, что король прикажет приблизить день казни.
Так и случилось, — три недели еще не закончились, как к Женьке в камеру явился один из судей и вновь зачитал приговор.
— Казнь состоится через два дня в восемь часов утра на Гревской площади. Вы слышите меня, сударыня?
— Да.
На следующий день под усиленной охраной на свидание к фехтовальщице пришел де Санд, и его долгое объятие чуть не нарушило в душе девушки то желанное равновесие, которое установилось в ней в эти последние два дня. При свидании присутствовал Эжен. Нормандец, как обычно, руководил охранниками, и было видно, как он доволен, что от него зависел теперь и его бывший хозяин.
— Я не дам тебе погибнуть, — шепнул Даниэль. — По пути на Гревскую площадь мы тебя отобьем.
— Нет, не смейте! У вас ничего не получится, сюжет заканчивается, и вам не дадут это сделать.
— Какой сюжет? Ты бредишь?
— Нет, я должна уйти. Не мешай мне, иначе ты погубишь себя! У тебя сын, Жули, школа… Прошу тебя, Даниэль!
— Я не буду спокойно смотреть, как тебя убивают.
— Свидание закончено, — прервал эти лихорадочные перешептывания Эжен. — Господин де Санд, покиньте камеру.
— Замолчи, щенок, а то пожалуюсь Домбре, и он выкинет тебя отсюда! Будешь снова с де Гардом налоги возить! А ну выйди за дверь!
Эжен в нерешительности застыл, потом развернулся и молча вышел.
— Прощай, — Женька поцеловала де Санда в губы, а потом предала ему рукопись. — Отнеси Монро. Это лучшее, что ты можешь сделать для меня.
Утром Домбре объявил о приходе священника. Увидев его, девушка слегка опешила. В темной сутане был тот, кого уже давно подспудно ожидала увидеть фехтовальщица, то есть, профессор Монрей.
— Вы?.. — не зная, то ли радоваться, то ли пугаться, спросила измученная пленница.
— Сюжет заканчивается, Женечка.
— Да, я поняла… Я проиграла?
— А вы как думаете?
— Я думаю, что все делала по совести.
— По совести человека, в руках которого оружие?
— Я же фехтовальщица.
— Да-да, но вы могли бы фехтовать на другой территории. Я давал вам шансы. Вы могли бы вести дело или выйти замуж. «Божья птичка», прачечная, Форгерон — это же было бы просто прекрасно!
— Вы все врете! Я не могла вести дело! Мне мешали! А замужество?.. Так я же вышла замуж!
— Да, но вместо того, чтобы уехать из Парижа, вы вступаете в поединок с королем, более того, с обществом! А эта ваша выразительная речь на суде — красивое вранье! Вы не Посланница Грозы, вы сама эта гроза! Вы ни к чему не призваны, вы просто хотите быть там, где опасно, а там, где опасно, не может быть мирного финала, Женечка!
— Пусть так, но это уже мое дело, господин профессор!
— А только ваше ли? Вам перечислить тех, кого вы прямо или косвенно погубили?
— Тогда дайте мне тоже спокойно умереть, раз я такая плохая! Я не хочу больше об этом разговаривать!
Фехтовальщица отвернулась и, отойдя к стене, уставилась в глухую каменную кладку.
— Эка, бойкая!.. Так не разговаривай. Волосы только подыми, я шею посмотрю.
Женька обернулась. На месте Монрея стоял Домбре и какой-то человек с засученными рукавами суконной куртки. Фраза про шею принадлежала именно ему.
— … Вы кто? — не поняла девушка.
— Кто… палач я. Клошен.
— А-а… Клошен… Вы меня помните, сударь?
— Я?.. Чего помню?
— Я однажды подвезла вас в экипаже. Вы были с девочкой.
— … А, помню… Ну что ж… вот и свиделись. Я упреждал вас, госпожа. Волосы-то подымите… аль нет, не нужно… Помню шейку вашу. Не бойтесь, хорошо срежу — не почуете.
 
Фехтовальщица слегка содрогнулась. «Он совершенно хочет добить меня», — подумала она, но не о палаче.
— Вам еще повезло, сударыня, — сказал Домбре, когда Клошен ушел. — Король оказал вам милость и дал распоряжение не пытать вас водой перед казнью.