Вадбольский 4 (СИ)

— И как, слушаются?
— Даже ты её слушаешься!
— Просто остерегаюсь, — ответил я. — А что, здесь есть и кроме меня умные?
Она страдальчески закатила глаза.
— Как же ты меня достал, Вадбольский!
— В суфражизме все равны, — напомнил я строго.
— Не скучай, — велела она. — Пойду с девочками пообщаюсь.
Она исчезла, а я медленно двинулся из зала в зал, ловил обрывки разговоров, смеха, непринуждённого флирта. Мимо прошёл официант с большим подносом и хороводом фужеров на высоких ножках. Я цапнул один, шампанское вполне, хотя пробовал и лучше. Дальше на широком столе выложены бутерброды с сёмгой и форелью, я прихватил сразу два, умял один не спеша, со вторым прошёлся как бы в задумчивости, но слопал тоже.
  
Смотреть на крикливо разодетых мужчин и женщин забавно, если ни чем не занят, но мне оставалось только смотреть, меня пока что в свои компании принимать не собираются, смотрят с опаской, всего лишь барон, да и то уже известно, за мной ни Род не стоит, ни капиталы, с таким общаться — себя ронять.
А я продвигался неспешно мимо, иногда останавливался у компании молодых девушек. Те меня не сторонятся, весело щебечут, задают вопросы, но и у них сводится к титулу, землям, родовитости, знатности семьи.
Второй и третий залы тоже в золоте, есть отдельные комнаты с карточным столом, биллиардной, гостиной или библиотекой, всё это для гостей, что желают разбиться по своим устоявшимся группкам.
Сюзанна вроде бы исчезла, как сообщила, навсегда и навеки, но через какое-то время появилась и сказала тихо:
— С тобой хотят познакомиться графиня Любовь Лабунская и графиня Сагита. По-моему, на тебя поглядывает ещё и княжна Немировская, но пока мне даже не намекнула. Хочешь, я тебя им представлю?
Я удивился:
— Только увидели и уже хотят?
— Некоторые тебя, дубина, ещё на прошлых раутах заметили. Сама удивляюсь, за что?
Я спросил шёпотом:
— Но ты всех отшиваешь?
— А как же!
— Спасибо, — сказал я.
— Не хочу потерь для суфражизма, — пояснила она невинно, — ты нам ещё пригодишься!
— Я всегда пригаживаюсь, — сказал я с чувством. — Спасибо, ваше сиятельство! Подожду, когда вы лично лишите меня девственности. А уж потом пустите по рукам. Среди своих, разумеется, по суфражистским.
Она хмыкнула, посмотрела свысока, как породистая курица на жука-вонючку.
— Мечтайте, Вадбольский, мечтайте… С мечтой в сердце, или где она у вас там, лучше работается! Вы же верите Дарвину?
— Вы мой Дарвин, ваше сиятельство.
Она потянула меня за рукав.
— Пойдемте в зал для приёмов. Там уже поздравляют именинницу…
В соседнем зале Глориана в сверкающем платье, обворожительно прекрасная, окружена большой толпой поздравляющих, улыбается всем. Сюзанна шёпотом сообщила, Глориана родилась в самую холодную и вьюжную ночь зимы, в этот день вороны замерзали в полёте и падали оземь застывшими ледяшками, а если выплеснуть с балкона горячий чай, он со стуком падал на тротуар ледяными шариками.
Потому в ней есть нечто от этой холодной ночи, так что не обижай её, Вадбольский!
— Как можно обидеть крокодила, — прошептал я, — который смотрит на тебя и думает: съесть сейчас или чуть погодя?
— Вадбольский!
— Ладно, — сказал я всё так же тихо, — она очень красивый крокодил. Снежный крокодил, зимний. Арктический!
Он поинтересовалась тихо:
— Ты хотя бы цветы по дороге купил?
— Она их ест? — уточнил я. — Нет? Тогда зачем, завянут — выбросит.
Глориана, стоя на небольшом помосте, принимала поздравления. Гости подходили один за другим, поздравляли, самцы целовали протянутую руку, женщины обнимались. Все дарили разные драгоценности: серьги с огромными бриллиантами, броши, ожерелья, колье, заколки в причёску, статуэтки, а когда дошла очередь до меня, как самого неродовитого, да и вообще барон разве человек среди таких высокородных аристократов, я небрежно вытащил из кармана за цепочку медальон с багровым камешком в центре
Во взгляде Глорианы я увидел нешуточное опасение, Вадбольский непредсказуем, неизвестно, что выкинет на этот раз, может подарить бурдалю, украшенный драгоценными камешками и затейливой росписью по белоснежному санфаянсу, и не швырнешь ему в наглую морду, этикет не велит.
Я шагнул к Глориане, что подобралась и смотрит на меня с опаской, словно вот щас суну ей в руки самую ядовитую змею в мире.
— Ваша светлость, — заговорил я сладким голосом и содрогнулся всем телом, добавляя почтительности, — я человек бедный, худой и несчастный, а этот камешек из простого рубеллита всего лишь иллюзия. Но я старался! Если станет скучно, можете велеть ему что-нить сбацать для вас. Хоть частушки, хоть высокую оперу. Иллюзия хоть и дурная, но послушная.
Все озадаченно умолкли, Глориана, явно перебарывая себя, протянула руку, я вложил в раскрытую ладонь цепочку с медальоном и отступил на шаг, не забыв поучтивейше поклониться, даже задним копытом слегка полушаркнул.
Не сводя с меня пристального взгляда, она медленно передала медальон мне, повернулась, я быстро застегнул крохотный замочек на цепочке.
Мне почудился вопрос в её взгляде, я сказал с поклоном:
— Если не хотите другим мешать, просто пальцем сверху вниз по тыльной стороне. Слышно будет только вам!
Она внимательно смотрела мне в глаза, все ждали молча, происходит нечто необыкновенное, и Глориана оправдала ожидания, сказав очень серьёзным голосом:
— Спасибо. Вы понимаете, такая иллюзия бесценна?
В толпе гостей охнули, я сделал небрежный жест пальцами, словно отбрасывал ими нечто несущественное.
— Ваша светлость, но и вы как бы вот тоже бесценны!.. Если бы вас выставили где-то базаре как козу на продажу, я бы точно вас не сумел купить по бедности!
Она дёрнулась, в глазах блеснул гнев, пальцы сжались в кулаки, но пересилила себя и сказала обманчиво мирно:
— А взять для покупки в долг?
— Ваша светлость, — ответил я испуганно. — Вот уж чего боюсь, так боюсь!.. Нет, рисковать не стану, а вдруг не потяну по выплате?
Все замерли, такого на приёмах ещё не было, а Глориана уже полностью взяла себя в руки, даже сумела раздвинуть губы в улыбке.
— Узнаю Вадбольского. Подарить такую вещь и сделать вид, что отдаёт сущий пустячок, не стоящий внимания. Так боитесь услышать от меня спасибо?
Гости тянули головы, рассматривая медальон, что же в нём бесценного, просто красивая безделушка из полудрагоценного камешка, таких на рынке рупь кучка, однако Глориана знает больше других, коснулась пальцами багрового кристалла, а тот загорелся ярко и празднично, все тихонько охнули.
— «Заздравную», — произнесла Глориана громко, только я уловил нотку неуверенности в её повелительном голосе. — Из «Травиаты».
Гости вздрогнули и даже отшатнулись от Глорианы с её медальоном, когда в зале мощно и победно грянул хор. Даже я восхитился, молодец всё-таки, это же надо так настроить, режим квадро безупречен, хор поющих гуляк вот прямо вокруг нас, а мы в самом центре весёлого праздника богатых и знатных господ.
Народ в ужасе застыл, только глазами вращают, как колёсами в быстро бегущей карете, на губах Глорианы появилась улыбка, а я почти прокричал, перекрывая радостный рев:
— Ваша светлость, управляете тоже голосом. Громче, тише…
Она всмотрелась в меня, не сразу сообразила, наконец сказала нерешительно:
— Тише…
Праздничный рев убавил громкость, Глориана уже чуть увереннее повторила:
— Ещё тише… ещё…
Один из важных господ, высокий и осанистый, с широкой синей лентой через плечо и тремя крупными звёздами в алмазах, сказал весело:
— Милая, зачем тише? Это же так прекрасно!.. Я как в опере в переднем ряду!
А второй, такой же величественный, только с широкой лентой красного цвета и золотыми аксельбантами от эполета, огляделся по сторонам, добавил густым могучим голосом, таким бы как раз задавать тон в «Заздравной»:
— Все отпоздравлялись, этот юноша был последним, так что пусть поют, князь прав, это прекрасно!.. Я никогда такого не слышал! Как говорите, «Травиата»?.. Все за стол! Да под такую песню я быка сожру!