Бесшабашный. Книга 3. Золотая пряжа. История, найденная и записанная Корнелией Функе и Лионелем Вигр
Скверная новость уже разнеслась по дворцу, хотя Доннерсмарк велел запереть кормилицу в ее комнатушке. На лицах у всех придворных, встречавшихся им в коридорах, читался не только страх, но и плохо скрываемое облегчение. У Принца Лунного Камня было ангельское личико, но многим он внушал ужас – как гоилам, так и людям.
Внушал, Лео? Ты уже говоришь о нем в прошедшем времени? Да. Он видел пустую колыбель.
* * *С тех пор как Амалия официально объявила о своей беременности, Темная Фея жила в павильоне, который Кмен велел построить специально для нее в дворцовом саду. Считалось, что так пожелала она сама. Охранять павильон Кмен приставил своих личных гвардейцев. Никто не знал точно, от кого нужно было защищать его возлюбленную: от опьяненных ли страстью мужчин, подпадавших под чары Феи, стоило ей мельком взглянуть на них из окна кареты; от приверженцев ли свергнутой императрицы, каждый день пачкающих стены городских домов призывами вроде «Смерть гоилам!» или «Смерть Фее!»; или от анархистов, пишущих на тех же стенах: «Смерть всем господам!» «Чепуха! Каменный король защищает не Фею! Он защищает от нее своих подданных», – насмехались авторы текстов листовок, которые горожане находили по утрам на скамейках в парке и на железнодорожных платформах. Никто не сомневался, в конце концов, что с помощью магии Темная Фея без труда защитилась бы даже от объединившихся армий Лотарингии и Альбиона.
Приведи ее.
Когда за деревьями показался стеклянный фронтон павильона, Доннерсмарк на мгновение поймал себя на мысли, что не теряет надежды: а вдруг Фея отправилась в одну из тех поездок, откуда часто возвращалась лишь спустя несколько дней. Конюхи шептались, что лошади, везущие ее карету, – заколдованные жабы, а кучер – паук, которому она придала облик человека. Но нет, Темная Фея была дома. Если считала это место домом. Как и любое другое.
Гвардейцы Кмена молча пропустили Доннерсмарка. Два гоила: яшмовый и лунного камня – в отличие от Амалии Фея не требовала, чтобы у ее охранников кожа была такого же цвета, как у Кмена. Но сопровождающим солдатам войти не позволили. Доннерсмарк не протестовал: если Фея захочет его убить, ни один человек не сможет ей помешать. До сих пор он видел ее только издали, одну или рядом с Кменом, на балах, официальных приемах, в последний раз – на празднике в честь рождения принца. Фея пришла без подарка. Ее подарком была кожа, сохранявшая принцу жизнь.
А вот и она.
Ни одного слуги рядом. Ни одной горничной. Только она.
От ее красоты перехватывало дыхание, как от внезапной боли. В Темной Фее не было ничего ребяческого. Она никогда не была ребенком.
Кмен приказал сделать крышу павильона стеклянной. Так пожелала Фея, чтобы деревьям, которые она велела посадить между мраморными плитами пола, хватало света. Саженцам было всего несколько недель, но ветви уже задевали прозрачный потолок, а стены скрылись под цветущими побегами. И все вокруг нее росло и плодоносило, словно она была сама Жизнь. Даже ее платье, казалось, было сшито из листьев.
– Мрачный узор на вашей груди. Олень уже зашевелился? – Она увидела то, что он сумел скрыть от остальных. Доннерсмарку хотелось спрятаться от нее за деревьями. Там, где падала ее тень, мраморные плиты были черными, как лесная почва близ домика деткоежки.
– Императрица желает вас видеть.
Не смотри на нее. Но взгляд Феи приковывал, не давая опустить глаза.
– Зачем?
Доннерсмарк чувствовал ее гнев, как один из зверей, зашевелившихся под деревьями.
– Я знаю, что ребенок еще жив, передай ей. И скажи, что она умрет, если его не станет. Я буду насылать на нее мотыльков, пока гусеницы не поселятся в ее кукольной коже. Ты запомнил? Я хочу, чтобы ты передал ей все слово в слово, и говори медленно… Она тупа, как ее ненависть. Иди уже!
Тени под ее деревьями приняли облик волков, за шелковым канапе, на котором, как говорили, Фея никогда не сидела, – единорогов, облик змей – на коврах, сотканных для нее по заказу Кмена в Нагпуре. Ей не место в стенах, построенных руками смертных. За гневом Феи Доннерсмарк почувствовал скрытую глубоко внутри боль, и эта ее боль тронула его больше, чем ее явленная миру красота. Вот он и стоял столбом, уставившись на Фею, не понимая, что делал король в кукольной спальне Амалии, в то время как она ждала его здесь.
– Ну что еще? – поторопила Фея, но теперь ее голос звучал мягко. Плиты пола под ногами Доннерсмарка проросли цветами.
Адъютант императрицы развернулся.
– Приходи, когда олень зашевелится, – сказала она ему вслед. – Я могу показать тебе, как его укрощать.
Он почти не видел охранников, распахнувших перед ним двери. Прижимая руку к истерзанной груди, Доннерсмарк неловкой походкой вышел на широкий двор. Оба солдата взглянули на него вопросительно, и Доннерсмарк видел, какое облегчение они испытывают оттого, что он вернулся один.
8
Бессонница
Четыре утра. Лиса уже несколько часов прислушивалась к ударам церковного колокола, доносившихся с рыночной площади. Как и всегда в отсутствие Джекоба, она спала в его комнате. Постель хранила его запах, но, может, ей только так казалось. Джекоб не показывался в Шванштайне уже несколько месяцев. Под ее окном на рыночную площадь, спотыкаясь спьяну, вывалился какой-то засидевшийся завсегдатай харчевни. Судя по звону стекла, внизу в корчме Венцель убирал со столов грязные стаканы. А в соседней каморке кашель не давал уснуть Хануте. Венцель говорил ей как-то, что старику в последние недели нездоровится, но каждого, кто сообщит об этом Джекобу, Ханута грозился утопить в бочке с самым кислым своим вином. На его месте Джекоб сделал бы то же самое. Эти двое были так похожи – и всегда стремились не показывать, как много значат друг для друга.
Насколько Хануте плохо, Лиска поняла, только когда старик попросил позвать к нему Альму Шпитцвег. Старый охотник за сокровищами терпеть не мог ведьм, ни темных, ни светлых. Они внушали ему страх, хотя он скорее сам отрубил бы себе оставшуюся руку, чем признался в этом. Однако, после того как ему не смог помочь переселившийся сюда много лет назад доктор из Виенны (что лишь утвердило старика в презрении к горожанам), оставалось обращаться разве что к старой ведьме, которая не выносила Хануту, так же как и он ее, и до сих пор не простила ему, что он обучил Джекоба своему ремеслу.
Альма пришла и в эту ночь. Лиска чувствовала запах трав: тимьяна, медуницы и мяты – из настойки фей, а кашель Хануты звучал уже не так ужасно. Альма обычно подмешивала в зелья несколько шерстинок своей кошки, но об этом Альберту Хануте лучше было не рассказывать. На улице залаяла собака, и Лиске почудился визг дупляка. Она засунула руку под подушку, чтобы нащупать меховое платье. Вернувшись, Лиска надевала его всего два раза, но по-прежнему было велико искушение наплевать на годы, которые крало у нее платье. В библиотеках, где Джекоб собирал материалы для охоты за сокровищами, Лиска искала указаний на какое-нибудь заклинание, замедляющее старение оборотней, но пока ей удалось найти только сказания о тех, что умерли молодыми, или о тех, кто в какой-то момент сжег свою вторую кожу. Поэтому Лиска тренировалась жить в облике человека.
Она выходила погулять в компании Людовика Ренсмана и Грегора Фентона, уже дюжину раз просившего ее позировать для одной из тех фотографий в витрине его ателье, которыми восхищались жители Шванштайна. Оба они ничего не знали о ее меховом платье. Никто в Шванштайне о нем не знал, кроме Венцеля и Хануты. Когда Людовик попытался поцеловать Лиску, она оттолкнула его, поспешно пробормотав какие-то извинения. Людовик Ренсман даже к Черному лесу не решался приближаться, и как ему объяснить, что за воспоминания будят в ней его робкие поцелуи, – о поцелуях другого в темной карете, Красной комнате и молоке страха, ее собственного страха… Синяя Борода преподнес Лиске страшный подарок: после ночей в его доме любовь для нее оказалась неразрывно связанной со смертью и страхом.
