Мы сделаем это вдвоём (СИ)

Женя, когда тебе нужно было сбивать ему температуру, ты не сомневалась ни минуты. Взяла, привела и уложила. А сейчас что тормозишь?
Я вернулась в зал и встала у него за спиной.
- Господин генерал, а теперь я претендую на ваше время и внимание.
Он кивнул дежурившему сегодня капитану Плюи и поднялся. Предложил мне руку. Вот прямо так, да?
Я взяла его за эту руку и повела. Кто хозяйка? Я хозяйка. И выдохнула только когда заперла за нами дверь. А он скупо улыбнулся мне и набросил на дверь дополнительную защиту – точно, это такая защита, и хорошо, что я хотя бы вижу и различаю.
- Снимем потом, - он смотрел, не отрываясь. – Не вы, так я. Благодарю вас, прекрасная Эжени. У вас тепло и очень вкусно. Вы делаете все эти вкуснейшие блюда сами?
- Сама. Дома у меня повара не было, - пожала я плечами. – А припасами помогают здешние добрые люди. Впрочем, им, кажется, нужно то, что я делаю, вот они и готовы делиться.
- Вижу, - кивнул он с улыбкой. – А почему вы до сих пор не выпили лимейское вино? Или не обменяли на что-нибудь ценное?
- Наверное, не выпало важного случая, - вздохнула я.
Точно, две пузатых бутылки так и стоят у окна.
- Скажите, его пьют тёплым или холодным?
- Лучше охладить, - он глянул заинтересованно. – Наморозить вам льда?
- Так справимся, - отмахнулась я.
Достала гвоздь, вставленный между двумя брёвнами для хозяйственных надобностей, отковыряла им задвижку окна, тоже сделанную из гвоздя. Открыла обе рамы и выставила одну бутылку в сугроб под окно. Закрыла окно и плотно задёрнула штору.
Генерал смеялся.
- Вы всё делаете не так, как все другие люди. И если подумать – не так, как маркиза дю Трамбле. И слава всевышнему, что здесь никто её не знал достаточно хорошо. Постойте, а камеристка?
- Она искренне верит, что это тюрьма и прочие лишения так изменили маркизу, - вздохнула я. – Скажите, вам в самом деле хорошо от того, что я – это не она?
- Очень хорошо. Необыкновенно хорошо. Просто замечательно, - он снял со своей шеи цепь и вытянул из-под слоёв одежды подвеску.
Да какую – необыкновенной красоты красный камень, внутри у которого будто сполохи огня. И он шагнул ближе, и надел эту штуку мне на шею.
- Что это, Анри?
- Это… такая вещь. Немного защитная, немного усиливающая способности. Она не от людей, она от Старших, а мне досталась по наследству. И я хочу, чтобы теперь была у вас. Можно сделать другую цепь, чтобы носить с красивыми платьями. Как захотите, в общем. Прекрасная Эжени.
Эх, а мне нечего ему подарить. Или не нужно? Или можно… подняться на цыпочки и поцеловать? Самой?
Так, кажется, я всё делаю правильно, потому что он с улыбкой обнял меня, и сел на лавку, и усадил на колени.
А меня снова вштырило. Потому что, ну, Марьюшка сделала всё, что смогла, и как можно было в здешних условиях. Что-то вымыли, что-то удалили, что-то уложили… Но это всё равно я, а никакая не прекрасная маркиза.
- Только… Анри, я…
- Вы хотите раскрыть мне ещё одну страшную тайну? – улыбался он.
- Ваша маркиза была прекрасна, а я… я несовершенна.
Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то, совсем не то.
- Вы самая-самая, - и ведь так говорит, что невозможно не верить. - Вчера кто-то очень сладко пел что-то про уста, и очи, и чело, - говорил он тихо между поцелуями.
Ох ты ж, слушал, слышал и запомнил.
- Это песня такая, - улыбнулась я. – Но я могу. И так, и не только.
Целовать заинтересованного в тебе мужчину, это… это вдохновляет ещё сильнее. А руки заинтересованного в тебе мужчины – это что-то волшебное, и даже не потому, что тот мужчина – маг. А просто само по себе.
Я ещё подвисла, потому что совсем не понимала, с чего начинать снимать его пафосный наряд. Отстегнуть застёжку из кружевного жабо? Или сначала пуговицы? Сама-то я оделась просто, и из здешней эротической моды обладала разве что сорочкой из очень тонкого полотна с восхитительным кружевом и гладкими шёлковыми чулками со швами сзади. И вышло, что это самая что ни на есть эротика – судя по огонькам в его глазах, когда он всё это увидел.
 
Да, это вам не футболку снять, и даже не пуговицы на рубашке расстегнуть. Впрочем, когда мы свалили нашу одежду вперемешку кучей на лавку, то оказалось, что… всё хорошо. И даже если он не умеет разговаривать с женщиной, то что с ней делать, вполне знает, и хочет, и может.
А я что? Я тоже и хочу, и могу.
Ты просто идёшь вперёд – только уже не одна, а вдвоём. И это восхитительно, когда вдвоём. Больше, чем просто разговор, больше, чем просто танец, больше, чем просто свидание. Вы просто вдвоём, до самого конца – вдвоём. Поёте, танцуете, бросаетесь с вершины… куда-то. Летите.
- Вы лучше всех, мой прекрасный друг, моя Эжени.
- Вы необыкновенный, Анри.
- Пьём за вас?
- За нас.
Бутылку выудили из снега, и как раз вовремя – она ещё не успела замёрзнуть.
- Вы ещё споёте для меня, Эжени? Вы замечательно поёте. Никто так не умеет.
- Да сколько захотите. Я очень люблю петь. А вы? Что вы любите делать?
- А я буду слушать вас, и мне будет хорошо. Я обычный, если бы родился в другой семье – то мог и до генерала не дослужиться, - смеялся он.
- А я ведь только сегодня поняла, что вы и есть тот самый брат короля, который не любил беднягу Женевьев.
- Не любил – мягко сказано, терпеть не мог. Но смерти ей не желал.
- Верю.
- И никак не мог предположить, что этим именем может называться прекрасная, добрая и необыкновенно талантливая женщина.
Он перебирал мои волосы, я обняла его и тоже касалась то тут, то там – чтобы, ну, познакомиться со всех сторон, везде, во всех смыслах. А он улыбался, и тоже то поглаживал, то целовал, и как же это оказалось хорошо!
А потом в дверь поскреблись. Аккуратно, но настойчиво.
- Кто это не может без вас ночью? – рассмеялся Анри.
- Они пришли спать. Пустим?
- Ваши волшебные коты? Придётся, наверное.
- Ничего, летом я обустрою второй этаж, переберёмся туда. Там никто нам не помешает.
Я поднялась, набросила на себя рубаху – на всякий случай – и сняла все заклинания с двери. Снялись легко, если что. Приоткрыла дверь – точно, коты. Молча просочились внутрь, Вася уселся и принялся вылизываться, а Муся пошла обнюхивать Анри. Обнюхала. Осталась довольна, и тоже взялась облизывать бок.
Я же прислушалась – что у нас в доме.
У нас в доме что-то происходило в зале – кто-то похрапывал, кто-то тихонечко разговаривал. А в кухне должен остаться пирог с рыбой, и ещё кое-что… Я поняла, что вполне проголодалась, в ужин-то не до еды было. Нащупала меховые тапки, обулась, выскользнула наружу.
Прокралась поближе к зале, прислушалась.
- А потом пошла девица по воду, а косолапый-то её подкараулил, и хвать! И утащил к себе в берлогу. Уж она плакала и кричала, и просила отпустить, но не отпустил он её, - размеренно и напевно говорила Меланья.
Шуршало веретено – эта девочка не умеет просто так сидеть. Даже когда парню сказки рассказывает. Парень же, надо полагать, не сводил с неё глаз.
- И что, никто не пошёл её спасать?
- Сначала испугались, поплакали, а потом подумали – и перестали. Решили – лучше уж косолапому сиротку отдать бедную, чем он какую-то другую девицу заберёт, ту, что при родителях да при женихе.
Мне было интересно, что там дальше, с сироткой и косолапым, но – с Анри ещё интереснее. Я взяла на кухне пирог, положила в тарелку холодец и прихватила хлеб и майонез. И пару вилок.
- Хотите? – показала ему, вернувшись в комнату.
- Друг мой Эжени, вы необыкновенны. Да, хочу, благодарю вас.
И дальше мы снова занавесили нашу дверь силовыми кабелями и принялись сначала есть, что я принесла, а потом обниматься, и ещё можно было забраться под толстое одеяло и там тоже обняться.
До утра, до весны, до… Не важно. Главное – вдвоём.
  
Часть четвёртая. Там, за туманами 1. Шила в мешке не утаишь
 
Это восхитительное утро началось с того, что мои милые котики сели у двери и подмявкивали, чтобы их выпустили наружу. Мол, сами-то спите себе, а нам пора. Обычно их выпускал кто-нибудь, кто ходил мимо и открывал дверь снаружи, а тут-то дверь снаружи было никак не открыть!