Я знаю точно: не было войны (СИ)

Иван мысленно передернул плечами — плечи тут же повторили движение мысли, как будто озябли… что делать, если от вопросов особиста веяло лагерным холодом? А теперь вот Аркадия к себе затребовал. Особист парень молодой — выслуживается. Врагов ищет. Настойчиво ищет. Такой обязательно найдет. Дотошный, как церковный староста. Лейтенант вытащил папиросу. Курить не очень-то хотелось, но как-то нервы надо было успокоить, вот и закурил. И то ли от курева, то ли от вида реки, которая несла свои воды к морю, не обращая на людей никакого внимания, но Ваня стал постепенно успокаиваться.
А вот Аркадию спокойствие только снилось. Разговор с командиром был коротким. Евдоким Андреевич только сообщил, что план мероприятий уже утвержден, что на смотре самодеятельности будут гости, в том числе из политотдела округа. Потом переспросил: все ли выверено, проверено, надежно? А вот эти — синеблузочники из города не подведут? Не будет стыдно перед гостями? Аркадий сказал, что не будет. И произнес это с полной уверенностью и спокойствием: он знал, о чем говорил. В его привычке не было пускать что-нибудь на самотек. Он пригласил этих ребят повинуясь какому-то непонятному импульсу, может быть, из-за девушки, той самой, Ребекки. Молодой человек сам еще не до конца понимал того своего поступка, того импульса, но ведь должно быть в жизни что-то, что не поддается пониманию и логике? И все-таки он не верил в необъяснимое. Аркадию казалось, что необъяснимых вещей не бывает, что чудо, как таковое, было отменено сразу же после Октябрьской революции. Ан вот оно, что-то необъяснимо похожее на чудо. Аркадий еще раз проследил за тем, как медленно щетинки усов его командира, вслед за губами расходятся — это Могилевчик неожиданно улыбнулся. 
— Поговаривают, лейтенант, что неспроста у нас будут эти самые синеблузочники, зазноба там твоя появилась? Ну что же… Посмотрим, посмотрим… 
И, не дожидаясь ответа смутившегося подчиненного, командир быстро развернулся, показывая этим движением, что разговор окончен. И так и не понял Аркадий, к чему было это «посмотрим»: к выступлению агитбригады или к «зазнобе», кто его, Могилевчика, поймет?
А ведь в штабе работают люди с юмором, — неожиданно подумал Аркадий, — надо же было послать Могилевчика служить в Могилев-на-Днестре? После этой мысли волнение Аркадия улеглось как-то само по себе. Он удивился еще, что этот легкий каламбур не пришел в его голову раньше. 
Вот только в кабинете особиста молодому лейтенанту сразу же стало не до каламбуров. Они были почти ровесники, особист был даже на год-полтора младше Аркадия, а потому старался набрать внушительности, что при его щупленькой фигуре и каком-то невыразительном личике, скорченном сейчас в презрительную гримасу, было сложновато. Не помогала даже остроконечная бородка, которая должна была, по идее, придавать схожести с Железным Феликсом. Ему бы еще маузер на бок — так точно карикатура на Дзержинского в буржуазной прессе. При всем этом Макар Онуфриевич Корнеев был человеком с железной силой воли и железными же нервами. Аркадий знал, с каким лицом и, как говорят тут, в Могилеве, «с бледным видом» выходят от особиста самые стойкие командиры . Рядовые же вообще боялись оного, как огня. Макар Корнеев действительно был назначен недавно и действительно настроен «укрепить дисциплину» в вверенной ему части, путем выявления тайных врагов и предателей рабоче-крестьянской власти. Этот настрой стал чувствоваться настолько явно, что многие стали жалеть, что старый особист, которого считали чуть ли не упырем, сменился новым. 
— Аркадий Арамович Григорянц? Я ведь прав? — голос особиста казался каким-то глуховатым, скользким, совершенно слизким, напоминающим тропу в суглинке после проливного дождя. Да и вся его фигурка, закрученная вокруг массивного письменного стола, казалась таким же скрученным слизняком, забравшимся на твой виноградник непрошенным гостем. Однако в этом кабинете именно Корнеев был хозяином. Именно тут он распоряжался судьбами людей, которым не повезло оказаться под пристальным взором молодого защитника революции. 
 
— Так точно. Вы просили меня зайти. 
— Я приказывал вам зайти, — почти безразличным тоном произнес Корнеев. — Но вы не слишком-то спешили. Согласитесь, для комсорга части опаздывать по приказу органов не слишком-то вежливо.
— Меня вызывал к себе командир части. — Аркадий чувствовал, что начинает вскипать. 
— Ладно. Ладно. Не кипятитесь. К командиру. Так к командиру. Понимаю. Заняты. Очень. На пару вопросов. Ответите. И свободны. 
Макар Корнеев когда становился злым ничем свою злость и раздражительность старался не выдавать. Вот только говорить начинал короткими рубленными фразами, состоящими из одного–двух слов. Он не так давно в органах, но привык, что его слушают с опущенными глазами и стараются не возражать. Кроме Могилевчика. Но даже командир части никогда не ставил особиста на место при подчиненных, только с глазу на глаз. А тут молодой парень, который в армии всего ничего, а уже нос задирает. Ничего, сейчас начнет сопли вытирать. 
— Я тут анкету вашу просматривал. Кое-что заинтересовало. Присаживайтесь. Будем разговаривать. 
Аркадий сел на табурет напротив особиста. Табурет — это не стул. Если следователь по зубам съездит, с табуретки упал и предмет обстановки цел. А вот стул — он и поломаться может. Так что табурет в этом кабинете самое то, как и стул хозяина кабинета, такой еще называют венским, с высокой спинкой и округлым седалом. Простой и удобный. 
— Родители. 
— Что родители?
— Кто ваш отец.
— В анкете указано: сапожник. 
— Простой сапожник.
— Простой сапожник. 
— У него никогда своей мастерской не было?
— Почему? На себя работал. 
— И работников у него не было? Одного? Двух? Или пятерых?
— Когда ребенком был — помогал ему в мастерской. А работу отец делал сам. Так что я не работник. И брат меньший ему помогал. Алексей. Но не работал. 
— Учился делу?
— Нет. Он сейчас в школе еще учится. 
— Значит, Арам Григорьянц — простой сапожник? 
— Арам Кардгян. Мы с отцом давно не живем. Фамилия матери. 
— Почему расстались? 
— Это у родителей спросите. Не у меня.
— Отец детям помогает?
— Нет. Он беден. 
— Неужели у армян отцы забывают детей?
— Не забывает. Но помочь не может. Это разные вещи. Он был ранен в боях с басмачами. 
— Вот как? — Корнеев изобразил удивленное лицо. 
— Командовал отрядом красногвардейцев. Под Бухарой тяжело ранен. Трудится. Но здоровье слабое. 
— И ваша мать его оставила? 
— А вам-то что с этого?
— Молчать! Вопросы. Задаю. Я!... 
Особист громыхнул кулаком по столу. Ему хотелось громыхнуть по роже этого молодого армянчика, наглого не по годам. Но пока что было не за что. Пока что… 
— Кто ваша мать?
— Нас в семье пятеро: три брата и две сестры. Она детей растит. Подрабатывает. Шьет. Стирает. Убирает у кого надо. Как-то справляется. 
— Так это ее фамилия Григорянц?
— Так точно.
— Скажите. Это верно? У армян. Фамилия с -ц на конце — княжеская?
— Так говорят. Только это не так. Так раньше было. Лет сто назад. 
— Так ваша мама не княжна? Бывает такое. Вышла княжна замуж за ПРОСТОГО сапожника. 
На слове «простого» Макар сделал особое ударение.
— Ее отец тоже был простой сапожник. Мать — швея. Она шить и научила. 
— Кругом простые сапожники и швеи?
— Так точно.
— Хорошо. Можете идти. Но если вы что-то скрыли… 
И особист Корнеев нехорошо улыбнулся — криво, зло. Аркадий тут же понял, что имеет в этом хорькообразном человечке опасного врага. Да нет. Не только врага всех в части. Но теперь и его личного врага, который еще попьет ему немало крови и нервов.
  
Глава двенадцатая. А может, это любовь?
 
Глава двенадцатая 
А может, это любовь?
Моня и Арончик встретились вечером — на следующий день после того, как молодой человек съездил за документами и какими-то вещами в Винницу. Летний вечер был ласковым, но дело уже неотвратимо шло к осени и ближе к ночи становилось холоднее. Вечерние сумерки шли откуда-то с холмов, а на румынской стороне было еще чуть светлее. Солнце практически закатилось за горизонт, окруженное нежным розовым отсветом тонких перистых облаков. Они направлялись к набережной — одной из самых красивых улиц города. Вековые липы бросали густые тени, в которых так уютно было прятаться влюбленным, стройные пирамидальные тополя, и раскидистые ивы у реки делали набережную еще более уютной и спокойной. Ветер нежно перебирал листья деревьев, создавая ненавязчивый шепоток, в который так и хочется вслушиваться. Горько пахнут поздние травы, недавно скошенные аккуратным служителем парка. И этот запах смешивается в одуряющий аромат с легкой речной прохладой, такой долгожданной в еще жаркое летнее время. Сейчас эта прохлада может показаться излишней, но влюбленным не до того. У них свои дела, которые не зависят ни от погоды, ни от государственного строя, ни от чего-то еще. И атмосфера этой поздней летней любви пропитывает набережную, как пропитывает даму высшего света аромат духов от Шанель.