Прикосновения зла (СИ)

— А мы… поспорили. Коневод ты или подстилка домашняя.
— Я — меченосец.
Избитый парень вновь ринулся в бой.
Геллиец сшиб его с ног, прижал к горлу врага олисб…
В спину Нереуса ударил свет. Голос, от которого по всему телу пошла дрожь, грозно спросил:
— Что здесь происходит?!
Мэйо стоял на краю поляны, подняв над головой масляный светильник.
Островитянин лихорадочно думал над ответом. Сказать правду он не мог: за неë достанется и Виоле, и ему, и дураку с конюшни.
— Вы что оглохли? — сердито прорычал поморец.
— Простите, хозяин, — Нереус показал олисбы. — Мы развлекаем молодую хозяйку известной сценкой о двух фавнах, вздумавших померяться членами.
— Виола? — нобиль с удивлением посмотрел на сестру. — Тебе нравятся подобные непристойности?
Сидевшая на ветке девушка пожала плечами:
— Да.
— Стыдоба! — поморщился Мэйо. — Йина сказала, что Нереус сбежал к тебе. Признаюсь, когда я шëл сюда, думал всякое. И неприличное тоже. Но… Такое действо за гранью моего понимания.
— Ну, и не таскайся за мной по ночам! — осмелела девушка. — Я же не спрашиваю, как ты развлекаешься в борделях.
— До тебя мне далеко!
— Если вы, хозяин, против древних фаллических забав… — скромно потупился Нереус.
— Я? — вскинул брови Мэйо. — Да баубоньтесь вы сколько влезет! Хоть на всю длину, хоть наполовину. Мешать не стану. Смотреть тоже. Спокойной ночи!
— Спокойной ночи! — зардевшись, обронила Виола.
— Беги, — шепнул Нереус обалдевшему деревенскому парню.
Тот, поверив, что отбаубонить могут всерьез, молниеносно кинулся в кусты.
Геллиец отложил олисбы и подошëл к девушке. Она элегантно соскользнула в его объятья:
— Ты ловко обвëл Мэйо вокруг пальца.
— Простите, что нëс эту чушь…
— Видел его лицо? — Виола хихикнула, прикрыв рот. — "Баубоньтесь сколько влезет… "
Нереус засмеялся.
Она тоже.
И оба долго не могли остановиться.
  
Глава семнадцатая
 
Нереус пришëл к Мэйо утром, скромно протиснулся в комнату серой тенью.
Читавший на диване поморец тотчас прикрыл нижнюю половину лица и ехидно хихикнул.
— Хозяин? — добродушно улыбнулся геллиец.
Нобиль изобразил просеивание муки через сито:
— Успокоил руки или до сих пор трясутся?
— Господин…
— Знаешь, на что это было похоже?
— Нет.
— На плескание в бассейне. Когда рядом есть целое море.
— Поэтичное сравнение.
— Я предпочитаю обходиться тем, что дала мне природа. Все эти странные придумки — баубоны, шаловливые змейки — пусть остаются под сводами женских спален.
— Госпожа пожелала смотреть представление на природе.
— И давно она этим увлечена?
— Я не знаю.
Мэйо вздохнул:
— Она взрослеет и меняется, а я по-прежнему вижу в ней маленькую разбойницу.
— Ты закончил письмо?
— Ещё нет.
— Разрешишь взглянуть?
Поколебавшись, нобиль взял со столика кожаный футляр и вытряхнул на ладонь содержимое:
— Это черновик. Немного сумбурный.
Нереус развернул письмо и приступил к чтению:
"Моя навеки любимая сестрица, не страшись возможной хладности супруга.
Знай, что сдержанность, нередко ошибочно принимаемая за бесчувственность, присуща всякому мужчине.
В каковой бы ситуации мы ни оказались, будь то кровопролитная схватка или желанное соитие, достойнейший сын Империи не уронит честь, сохранив ясность ума и самообладание.
Мы не теряем себя всецело в безумной ярости и не растворяемся без остатка в блаженной неге.
Кто полагает иначе — заблуждается.
Лишь женщинам на вершине наслаждения дано многократно испытать эфирную лёгкость, беззаботность и самозабвение.
Женщина — дивный мираж, способный украсить даже бесплодную пустыню, отрада для иссушенных солнцем и заметëнных песком очей.
Когда наши пальцы скользят по глади вашей кожи, воздух наполняется нестерпимым жаром, будто касаешься трепещущего пламени, а в поцелуях расточается сладость мëда и горечь полыни.
Имей мы возможность всякий раз входить в лоно любимых хоть на дигит глубже, и больше нечего станет желать.
Клянусь высокой грудью Аэстиды, чудесный аромат ваш пьянит, как доброе вино.
Вы дарите нам столько ипостасей: защитника, хозяина очага, созидателя… Опускаясь на ложе, мы доводим себя до исступления.
Ты можешь счесть это одним лишь мерзким, животным влечением.
И я скажу: нет.
Соблазн — сложнейшая наука, требующая больших усилий и прилежности.
Следует беспрестанно возбуждать к себе интерес, демонстрируя живость ума, красоту наружности, изящные позы, полунамеки и загадки.
Прелестнейшая нимфа Таркса, в тебе есть мягкость и застенчивость, благовидность и доброта.
Всё то, чего я лишëн природой.
О, Вед Земледержец, на что мне только приходилось идти при виде невинного взмаха ресниц и опущенных в пол взглядов городских кокеток.
Я крался в их кубикулы под покровом ночи, стелил одежды на пышные травы садов, предавался блуду в бассейнах и фонтанах.
Если скажут тебе, что Мэйо из Дома Морган — дерзец и распутник, то не найду и слова возражения.
Касаемо ваших с Ливием ласк и любовных игр на супружеском ложе, прими совет, но сохрани в секрете, где все это узнала: когда муж похвалит красоту и стройность твоих ножек, закинь их ему на плечи; едва он восхитится точëной спиной — ляг на живот и прогнись, словно хищница-ласка; если польстится на грудь, раскинься, открывшись его пытливому взору.
Заметив усталость благоверного от буйной скачки и перемены поз, отбрось скромность и сядь сверху неутомимой всадницей.
Остерегайся лежать на боку, а лучше дай волю ладоням…"
— Ты не признаешься ей в своих истинных чувствах? — спросил Нереус, убирая письмо.
— Никогда. Эту тайну я унесу в могилу, — торжественно изрëк Мэйо. — К слову, о моей смерти. Тут неподалёку есть городок, в нём — святилище Веда. Может, съездим помолиться, а заодно расспросим жрецов об Исходе, подводных тварях и Язмине.
— Предлагаешь устроить допрос с пристрастием?
— Да. Если придëтся — вплоть до ножа к горлу.
— Я учту все твои пожелания, хозяин, — раб понизил голос. — Кто-то притаился возле входа в комнату.
— Ты уверен?
Лихтиец кивнул.
Нобиль кашлянул в кулак и гаркнул:
— Кого там фавны из лесу приволокли?!
— Дядя Мэйо! — зазвенели детские голоса. — Ты нам раба обещал.
— Рог Мерта мне в печень, — ругнулся поморец. — И вправду ведь обещал!
— Отложим поездку, — сказал Нереус. — Я пойду?
— Иди. Найду тебя позже. Когда дочитаю.
Невольник поднялся и вышел из комнаты навстречу радостно скачущей ребятне.
Маленькая девочка с лентами в кудряшках потянула невольника за тунику:
— Понеси меня.
— Хорошо, — Нереус взял её на руки и пошëл следом за мальчиком лет девяти.
— Где твой ошейник? — спросила малышка.
— Хозяин снял его.
— Так можно?
Геллиец не успел ответить. Его опередил мальчик:
— Да, но нежелательно.
Девочка выпятила губу:
— Давай снимем ошейник с Мейкны. Она добрая. И с Атины. И с Эбеллы.
— Родители будут против, — нахмурился мальчик.
— Почему?
— Это нарушит правила Дома. Все наши рабы старше одиннадцати лет должны носить ошейники.
— Фу-у… — заявила малышка. — Так намного красивее.
Мальчик пожал плечами:
— Нельзя нарушать правила.
— Правила можно менять.
— На севере у рабов забирают даже имена. Вместо них дают прозвища.
— Он ведь не с севера! — возмутилась девочка. — Он с юга! Да?
— Да, — улыбнулся Нереус.
Площадка для игр, где малышня могла резвиться под присмотром нянек, давно наскучила детям.
Они разбегались по разным закоулкам, ходили на берег моря, уезжали верхом за холмы.
— Сколько ты стоишь? — поинтересовалась любопытная малышка.
— Точно не знаю, — ответил геллиец. — Дорого.