Андрей Белый. Новаторское творчество и личные катастрофы знаменитого поэта и писателя-символиста
В этих статьях – наивысшие достижения «риккертианской» критики Белого. Правда, теорию Риккерта о творчестве ценностей он перекроил по своему образцу, но в его учении о музыкальной стихии искусства, творящей новую прекрасную действительность и возводящей человечество к всеобщему воскресению, есть подлинная глубина и поэзия.
В двух историко-литературных статьях, «Символизм» и «Символизм и современное русское искусство», автор с новой силой утверждает необходимость превращения искусства в жизнь: художник должен сделаться собственной формой, искусство должно пресуществиться в религию жизни, «слово» стать «плотью». Следует обзор многообразных школ русского «модернизма» – от группы писателей «Знания» до брюсовской плеяды, объединившейся вокруг «Весов». В искусстве, утверждает Белый, не может быть вообще ни реализма, ни эстетизма, ни импрессионизма: все это изжитые формы. Современность знает только одно искусство – символизм [19].
Лето 1908 года Белый проводит в имении Серебряный Колодезь и в усадьбе С. Соловьева Дедово: готовит к печати сборник стихов «Пепел». В августе десять дней гостит у Мережковских в Суйде под Петербургом. Осенью в Москве возобновляется прежняя утомительно-суетливая жизнь: «Весы», общество «Эстетика», религиозно-философское общество, собрания в «Доме песни» д’Альгеймов. В это время редактор «Русской мысли» П.Б. Струве реорганизует журнал. Очень короткое время литературным отделом заведует Мережковский; после его ухода заведующим отделом становится Брюсов. «Весы» переживают острый кризис. Официальный редактор-издатель С.А. Поляков хочет прекратить издание. С трудом удается уговорить его продолжить «Весы» еще на один год. Образуется комитет из Полякова, Брюсова, Балтрушайтиса, Ликиардопуло, Соловьева, Эллиса и Белого. Брюсов охладевает к журналу; заведующим отделом статей и, в сущности, всего «идеологического направления» становится Белый. К концу года намечается разложение группы весовцев. Белый расходится с Брюсовым, ссорится с Эллисом и С. Соловьевым. Осенью Белый едет на несколько дней в Петербург: по приглашению В.Ф. Комиссаржевской читает краткую лекцию о Пшибышевском перед представлением его пьесы «Вечная сказка». О встрече со знаменитой артисткой он вспоминает в книге «Между двух революций»: «Когда я со сцены метал свои молнии против Пшибышевского, взгляд мой невольно тянулся к маленькой черной женщине в шляпе с огромнейшими полями, сидевшей передо мной в бенуаре; фигурою – девочка (бледная, тихая), шляпа же – дамская: – два сине-серо-зеленых огромнейших глаза из темных орбит электризовали меня». После спектакля Белый зашел к ней в уборную. «Она стояла передо мною строго и робко, выжидательно глядя, без слов: ученицы гимназии так стоят перед инспектором, в ожидании вопроса; личико – бледное, маленькое, губки стянуты, как у детей».
Конец года ознаменован для Белого расхождением с Мережковскими. Дмитрий Сергеевич приезжает в Москву; читает лекции у Морозовой, в университете, в Политехническом музее (о Лермонтове); Белый выступает на защиту идей Мережковского, хотя и не чувствует своего полного согласия с ним; поэтому он форсирует тон, и защита его выходит неубедительной. После отъезда лектора он чувствует, что между ними «все расклеилось». Так заканчивается год разрывом почти всех дружеских связей. Белый запирается у себя в зеленом кабинете; на зовы не отвечает – никуда не ходит; чувствует отлив сил. Часто говорит Метнеру: «Так жить нельзя». Его гложет тоска – старая тоска несчастной любви. В эти темные одинокие дни в руки его попадает книжка Анны Безант; она его заинтересовывает, он принимается за изучение «Doctrine secrète» Е. Блаватской и начинает посещать теософский кружок К.П. Христофоровой. В конце 1908 года Белый вступает в новый оккультный период своей жизни.
В конце 1908 года в издательстве «Шиповник», с обозначением на обложке 1909 года, выходит второй сборник стихотворений Белого «Пепел». Книга посвящена «памяти Некрасова». В предисловии автор пишет: «Да, и жемчужная заря, и кабаки, и буржуазная, келья, и надзвездная высота, и страдания пролетария – все это объект художественного творчества. Жемчужная заря не выше кабака, потому что то и другое в художественном изображении – символы некоей реальности: фантастика, быт, тенденция, философические размышления предопределены в искусстве живым отношением художника. И потому-то действительность всегда выше искусства, и потому-то художник прежде всего человек». Автор подчеркивает исторически значение своих стихов: «Картина растущих оврагов с бурьянами, деревеньками – живой символ разрушения и смерти патриархального быта. Эта смерть и это разрушение широкой волной подмывает села, усадьбы, в городах вырастает бред капиталистической культуры».
В первом отделе, названном «Россия», из стихотворений вырастает поэма «О глухих непробудных пространствах Русской земли». От мистических зорь и молитв, вдохновленных лирикой Вл. Соловьева, Белый переходит в мир «рыдающей музы» Некрасова. Он старается освободиться от следов своего прежнего декадентства, выковать суровый и крепкий стих. Некрасовский плач над народным горем превращается у него в похоронное рыдание. Это уже не народническая скорбь, не слезы кающегося дворянина, а зловещая песнь о гибели родины, о «проклятой» ее судьбе.
Роковая страна, ледяная,Проклятая железной судьбой —Мать Россия, о, родина злая,Кто же так подшутил над тобой?Стихи о России внушены поэту безграничным, безысходным отчаянием. И тут дело совсем не в «разрушении патриархального быта»; Белый видит Россию не в историческом, а в метафизическом плане. Для него – она символ гибели и смерти. В этой чудовищно-мрачной отходной по матери-родине есть своеобразное трагическое величие. Отдел начинается знаменитым стихотворением «Отчаянье»:
Довольно: не жди, не надейся, —Рассейся, мой бедный народ!В пространство пади и разбейсяЗа годом мучительный год.Века нищеты и безводья…Позволь же, о, родина-мать,В сырое, в пустое раздолье,В раздолье твое прорыдать.…………Где в душу мне смотрят из ночи,Восставши над сетью бугров,Жестокие, желтые очи,Безумных твоих кабаков.Туда, где смертей и болезнейЛихая прошла колея,Исчезни в пространство, исчезни,Россия, Россия моя!Исступленные рыдающие звуки говорят о «наследье роковом» русской народной души. Такой страстью уничтожения были охвачены сжигавшие себя раскольники.
Поэт находит колючие, скрежещущие звуки для изображения деревенской жизни:
Протопорщился избенокКриворотый строй,Будто серых старушонокПолоумный рой.Спины их «ощетинились, как сухая шерсть»; здесь – мертвая тишина; здесь «ничего не ждут».
Дни за днями, год за годом…Вновь: за годом год…Недород за недородом…Здесь – глухой народ.Глухие пространства, пустынное шоссе; бродяга с узелком на палке за плечами, полосатый столб…
Взлетают косматые дымы Над купами чахлых берез.