Как повываешь? (ЛП)

— Но я люблю тебя…
Янтарные глаза Коннора вспыхивают. Вместо теплоты после моего признания его лицо искажается гримасой отвращения.
— Мне плевать на твои чувства, Уитли. Я даже находиться рядом с тобой не хочу.
Боль пронзает меня насквозь, но я отказываюсь в это верить. Ложь.
— Ну, это твоя проблема. Не моя. У меня еще есть несколько недель по контракту, а у тебя нет причин для увольнения, — я дрожащим пальцем указываю в сторону кухни. — Я остаюсь, и ты не можешь заставить меня уйти.
Сердце пропускает удар, а затем начинает биться с бешеной скоростью, когда он делает шаг вперед и с гневным рыком, от которого по коже бегут мурашки, заставляет меня сжаться от страха.
— Тогда это сделаю я!
Он выходит из библиотеки, даже не оборачиваясь, унося с собой осколки моего разбитого сердца.

Коннор О'Дойл
Я смотрю вниз на мутно-коричневую воду, которая плещется о камни подъемного моста. Руки упираются в бока, пока ветер рвет мои волосы и остатки рубашки с пиджаком. Я разорвал одежду, когда напряг плечи по пути на улицу, и вот уже целый час смотрю на ров, размышляя, какое ужасное преступление я совершил в прошлой жизни, чтобы заслужить этот пиздец. Ответов у меня нет.
К счастью, ни один из оставшихся гостей или сотрудников не стал свидетелем моего срыва в коридоре по дороге сюда. Мне нужно было уйти подальше от проклятого замка и Уитли, прежде чем я сделаю что-то по-настоящему глупое.
Моя пара — Ван Хельсинг.
Горький смешок срывается с моих губ, даже несмотря на то, что от этой мысли мне хочется колотить кулаками по чему-нибудь, пока я не перестану чувствовать эту ярость. Жгучая ненависть бурлит внутри, как вулкан, разъедая, даже когда я пытаюсь осмыслить то, что не могу принять. Как она могла скрыть это от меня?
Я не знаю, как теперь могу ей доверять, когда она происходит из самой ужасной семьи, известной монстрам. Им было все равно, насколько невинны существа, которых они убивали. Они пытали меня и уничтожили так много моих дорогих друзей.
К тому же она не только солгала мне и умышленно держала в неведении, но и решила довериться Одетт. Это ощущается, как второе предательство, и я ненавижу это чувство.
Тот факт, что она до сих пор мне не доверяет, тоже начинает гноиться, как незаживающая рана. А теперь еще и этот кошмар с ее происхождением. Я оправдывал ее неуверенность во мне тем, как ужасно обращался с ней вначале, но она все еще скрывает что-то важное, даже после всего, через что мы прошли. Мне хочется рвать на себе волосы и преследовать ее, как зверь, которым я и являюсь, а затем потребовать объяснений. Но одна только мысль о том, чтобы быть рядом, вызывает в моем воображении ее лицо в грязи, пока я трахаю ее до полного подчинения. Ее предательство никак не уменьшает реакции моего тела, даже если ярость и ненависть говорят лучше оторвать себе член, чем поддаться влечению. Будто две стороны меня ведут войну.
Я напрягаю мышцы спины и рук, борясь с собой, чтобы не сорваться.
Я настолько зол, что мог бы причинить ей боль, а этого не хочет никто из нас, несмотря на ее сопротивление.
Моя пара. Моя единственная истинная пара — из семьи, на которую я охотился веками. Я не думаю, что она действительно планировала меня обмануть — наша связь слишком сильна, но это была первая мысль, которая пришла в голову. Теперь, когда я немного остыл, я чувствую себя ослом из-за сказанного.
Вода с шумом ударяется о камни, напоминая, почему я здесь. Если Лахлан знал, что она Ван Хельсинг, и не сказал мне…
Телефон вибрирует в кармане, отвлекая от желания швырнуть что-нибудь тяжелое в ров, желательно прямо на его толстую голову. Я выхватываю устройство из кармана и не сдерживаю рычания.
Влад:
Позвони мне. Это важно.
Я:
Что? На данный момент немного занят.
Сообщение отмечено как доставленное и мгновенно «прочитанное», так что я знаю — этот ублюдок его видел. Я собираюсь убрать телефон, но раздражение нового рода заставляет меня ощетиниться.
  
Телефон звонит, имя Влада мигает на экране крупными буквами, и я, вопреки здравому смыслу, отвечаю.
— Что?
— Что может быть важнее, чем новость о том, что мы с Обри возвращаемся завтра? — спрашивает Влад в своей традиционной эгоцентричной манере. — Убедись, что твоя маленькая вечеринка с чаепитием к тому времени закончится.
— А как насчет того, что моя пара — Ван Хельсинг? Уверен, это перебивает твою новость, ты — паразит переросток.
— Что?! — восклицает он, его голос переполнен возмущением.
Я легко представляю, как его глаза загораются красным от этой информации.
— Именно, — выплевываю я.
— Я думал, они все были убиты или вымерли.
Такие слухи действительно ходили, но в то время мы были слишком заняты тем, что убегали от разных охотников и пытались адаптироваться к обществу, чтобы выяснять, так ли это. Мы просто надеялись, что это правда. Триста лет назад их численность, как и наша, была намного больше. Теперь сверхъестественные существа приспособились скрываться, а охотники исчезли, превратившись в сказки, как и все остальное из паранормального.
Влад стонет.
— Ну, случались и более странные вещи. Где она?
— Я не знаю, — отвечаю я, переминаясь с ноги на ногу и глядя на замок.
Если бы она не попыталась поговорить с Одетт, сколько бы мне пришлось ждать, чтобы она сказала правду? А что, если бы она вообще не сказала?
— Что значит, ты не знаешь?
Мне не нравится его осуждающий тон, ебаный лицемер.
— Ты не услышал, что она Ван Хельсинг? — спрашиваю я, недоверчиво уставившись на телефон. Любому в здравом уме нужно время, чтобы осмыслить такое, но не то чтобы Влад знал точный тайминг.
— Ты идиот. Почему ты сразу мне не позвонил?
— И чем бы ты помог?! И не вешай мне лапшу на уши. Клянусь богами, я снова засуну тебя в эту кошачью переноску, когда ты вернешься.
— Как будто ты бы смог, — огрызается он.
Я слышу, как он повторяет мое имя, прежде чем отключаю телефон, раздраженно сверкая кожей.
— Он прав, ты же знаешь. Ты действительно идиот.
Я поворачиваюсь и вижу Лахлана, бредущего по воде под краем моста. Он, должно быть, понял, что я пришел сюда, чтобы поговорить с ним, и от желания отправить его обратно в доисторическую эпоху у меня сжимаются кулаки.
— Ты, блядь, знал, что она Ван Хельсинг?
— Какая разница? — спрашивает он, нахмурившись.
— Ты знал? — рычу я, теряя терпение. Мои ногти превращаются в когти — я отказываюсь терпеть еще больше лжи. Я хочу получить ответы.
— Нет, не знал. Она не пахла, как они.
Я замираю. Если кто-то и мог бы вспомнить их запах, так это Лахлан. Он даже помогал мне охотиться на них какое-то время, а его инстинкты безупречны, учитывая возраст.
— Если она и Ван Хельсинг, то это настолько незначительно, что невозможно определить. И какая разница? Она твоя истинная пара, — продолжает он, его взгляд ясно дает понять, что он считает меня полным идиотом.
— Я рассказал ей свою историю несколько дней назад, а она скрывала это от меня.
Слова звучат пусто даже для меня самого, пока в животе не нарастает ощущение провала.
— Ты ведешь себя, как ребенок, которому нужна мама. Если не вытащишь голову из задницы, окажешься в большой беде. Кто сказал, что в конце концов ты не потеряешь ее из-за этого? Уитли любит тебя, я видел это с той самой ночи, когда ты ее укусил. И что с того, что она Ван Хельсинг? Это не она виновата в том, что с тобой сделали.
— Я не знаю, что и думать.
— Да плевать, Ван Хельсинг она или нет. Она красивая, горячая и твоя пара. Один шанс за всю жизнь. Сколько сотен лет ты ждал, думая, что у тебя никогда не будет пары из-за того, как тебя обратили? Судьба свела вас, и, возможно, это был единственный способ.
Раскаяние.
Оно разрастается в груди, когда я вспоминаю, какой разбитой выглядела Уитли, когда я велел ей уйти, и какие ужасные вещи я сказал, не справившись с тем, через что прошел за последние триста лет.