Антология советского детектива-42. Компиляция. Книги 1-20 (СИ)

  
Делль В.
 
Базальт идёт на Запад
 
Москва
1981
— Разрешите?
— Да.
— Старший лейтенант Госбезопасности Семушкин по вашему приказанию прибыл.
— Иван!
— Петр!
Майор Государственной безопасности Григорьев встал из-за стола, Семушкин шагнул навстречу. Друзья обнялись.
— Годы не меняют тебя, Иван.
— Да и ты не очень. Седины прибавилось.
В небольшом полутемном кабинете было душно. Окна закрыты, на них плотные шторы светомаскировки. Открыть бы, распахнуть, да нельзя. Ночь на дворе. Война.
— Ты, конечно, прямо с вокзала?
— Да.
— Рад тебя видеть. Чем прикажешь угощать?
— Я своих привычек не меняю, — ответил Семушкин.
— Тогда чай, — сказал Григорьев, нажимая на кнопку звонка. На вызов вошел сержант.
— Ты нам, Лешенька, чайку сообрази, — распорядился Григорьев.
Сержант вышел.
Друзья помолчали.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил Григорьев.
Семушкин усмехнулся.
— Однажды я уже отвечал тебе на этот вопрос, — отозвался он. — Застойно.
— Не понял.
— Были Черный барон, господин Масару Синдо, Бендершах, рыбачья шхуна, штормовое Каспийское море. Было истощение нервной системы, так?
— Ты считаешь то время застойным?
— Нет. Я вспомнил твой вопрос и свой ответ.
Семушкин улыбнулся.
— Забыл, — признался Григорьев.
— Три года жизни в Озерном, леса, леса и много воды. Сапожная артель, рыбалка, тренировки. Я как новорожденный: ни тучи над головой, ни тревоги и сердце. Полный покой. А потом начало событий в Испании, наша встреча и твой вопрос…
— Как ты себя чувствуешь? — вспомнил Григорьев то давнее. — И твой ответ — застойно?
— Все повторяется, — заключил Семушкин. — Но тогда, я помню, ты сразу перешел к делу.
— К делу, — эхом отозвался Григорьев. Лицо его посуровело. Резко обозначились скулы. — Сегодняшние дела не идут ни в какое сравнение с тем, что выпадало нам в жизни. Тяжело, Иван, очень тяжело.
— Может быть, сразу объяснишь обстановку? В общем, я за ней слежу. Вижу — отступаем, уверен — перемены будут. Ну, а в деталях…
Не обращая внимания на принесенный чай, Григорьев подошел к карте.
— Прет фашист, Иван, вот тебе детали. На всех фронтах прет. Главный удар, конечно, на столицу направил. Сосредоточил большие силы, применяет обходные маневры, вскрывает нашу оборону, рвется к Москве.
Указка поползла по карте.
— Данные поступают с опозданием, их приходится проверять и перепроверять, но уже сегодня картина проясняется, определены направления главных ударов гитлеровцев. Танковые клинья рвутся на Мценск и Тулу. Положение Брянского фронта тяжелое. Прорвался фашист на стыке Брянского и Резервного фронтов. Бои идут в районе Калуги, нами оставлен Юхнов. Серьезное положение на Западном фронте. Бои в районе Ржева. Часть войск… Значительная часть войск всех трех фронтов оказалась в окружении.
— Понятно. Мое задание связано с данной обстановкой?
— Да.
— Испания, Пиринеи, — напомнил Семушкин о том, как собирал он остатки республиканских войск, прежде чем вывести людей через горы во Францию после падения Каталонии.
— Опыта тебе не занимать, — подтвердил Григорьев. — Тогда твоя группа хорошо сработала. Но сейчас все гораздо сложнее. Особенно тяжелое положение сложилось вот здесь, — Григорьев указал район на карте, назвал номер армии. — Связи нет, понимаешь? В район действия армии дважды посылались парашютисты. Их судьба неизвестна. На розыск штаба армии послан майор Рощин с группой бойцов. Контрольные сроки прошли, известий от них нет. Ты должен найти штаб, узнать о судьбе группы. Дорог каждый час.
— За разработку плана я готов сесть немедленно. Где получить данные?
— Немедленно ты отправишься спать, — улыбнулся Григорьев. — Сейчас я вызову машину, отправляйся в гостиницу. К шести утра мы все для тебя приготовим. Теперь извини, меня вызывает начальство.
 
Словно в подтверждение слов Григорьева зазвонил телефон.
— Да. Слушаю. Есть. Буду через пять минут.
Григорьев положил трубку.
— Вот видишь… Будь здоров. До завтра, — сказал он прощаясь.
Друзья расстались.
Свершилось. Трижды посылал рапорты Семушкин, все три раза получал отказ. Он понимал значимость своей работы на Урале, но то был глубокий тыл, а фронт приближался к Москве. Каждая сводка Совинформбюро взывала к активному действию. Иван Захарович не понимал ни Григорьева, которому постоянно звонил, ни высшего руководства НКВД, которое, по словам Григорьева, категорически запретило ему принимать и передавать по инстанции многочисленные рапорты тех, кто находился на учебной работе.
Лежа в номере гостиницы, Семушкин торопил время, мысли его перескакивали с одного на другое. Он то вспоминал Григорьева, его воспаленные глаза, печать непроходящей усталости на лице, то вдруг думал о предстоящем задании, но вовремя останавливал себя, понимая, что такие раздумья без данных, без четкого плана и знания обстановки бесплодны.
Все три рапорта, о которых помянул Семушкин, попадали к Григорьеву. На два Григорьев не ответил. Он был убежден, что такого специалиста, как Семушкин, лучше всего использовать в специальном училище, где тот и находился, нежели посылать в тыл врага. Только чрезвычайность обстановки заставила Григорьева откликнуться на третий рапорт Семушкина. В октябре началось новое мощное наступление гитлеровцев на Москву. Значительная часть наших войск была вскоре окружена. Особо тяжелое положение сложилось в армейских группировках западнее Вязьмы. Прервалась связь со штабами. Не отвечали люди, оставленные для работы в тылу врага. Надо было немедленно разобраться в обстановке, проверить явки, восстановить связь. Семушкина вызвали в Москву. Так они встретились. Впервые после Испании. Да и много ли было у них встреч, начиная с той, первой, может быть, самой памятной.
* * *
1922-й год, Стамбул. Оживленный многоязыкий город на берегу пролива, в котором преобладал гортанно-горластый говор. Начало Азии. Рядом Европа. Сел на паром, отвалил от причала, и ты уже в другой части света. Город сбегает к проливу, к порту. Тесно у причалов. Английские, американские, немецкие, французские флаги. Тесно в городе. Англичане, американцы, немцы, французы. Много русских. Эмиграция. Русский ресторан, блинная, чайная. Цыганский хор из Ростова. Русские романсы. Союзы. Тараканьи бега. Разговоры, разговоры… Им нет конца.
— Бежать, бежать надо, мадам…
— Да, да, Париж… Только в Париж.
— Боже мой, все пропало.
— Зачем отчаиваться, господа, еще снизойдет благодать, еще…
— Нет, вы посмотрите на него, он надеется. На что-с?
Жила надежда. На то, что все образуется. Пробьет час. Россия не потерпит большевиков.
— Не бежать, ждать надо, господа.
— Ждите, будьте милостивы. Я же в Берлин. Подальше от большевиков, от этих Магомедов.
— Если есть на что.
— Слава богу, успел. Как сердце чувствовало.
— Знаете, господа, и я успел. Такое дело продал… Дед начинал.
— Повезло.
— Везение? Ну уж дудки-с. Предусмотрительность.
— Счастливый человек.
— Вернуться. Только бы вернуться.
— И вешать. Пороть и вешать. На каждом телеграфном столбе, на каждом дереве…
— Господи! Пошто отнял меч карающий… Приди…
Вот она, Европа, сразу за проливом. Гонцы из Европы, из-за океана. И все в Стамбул. Дельцы, политики и… агенты. Из Англии, Германии, Франции, из США. Покупают, вербуют, ловят. Ловят? В эдаком океане злобы? Манить не надо, сами идут. На службу. В услужение. Родную мать убьют. Готовы на все. Только бы вернуться. И вешать. Пороть и вешать. На каждом столбе, на каждом дереве…
 
Из биографии