Глаз идола (сборник)
В этом мы с ним схожи, чему свидетельство — эти самые записки. Хотя, выражаясь точнее, все эти месяцы перо, зажатое в моих пальцах, сдерживало не столько то, что я видел, сколько то, что я натворил. Стало быть, перед вами не мемуары, а исповедь; если за нею последует справедливое возмездие, я всецело готов его принять.
Одним словом, Сент-Ив натолкнулся на некий способ путешествовать во времени, причем совершенно отличный от того метода, каким пользовался знакомый мистера Уэллса. Профессор изучал тогда следы иридия в окаменевшей кости, надеясь подтвердить свою теорию о скрытых причинах плачевной судьбы, что постигла чудищ древности. Но вовсе не полученные научные данные послужили профессору источником озарения, открыв ему способ совершать прыжки через целые эпохи, — нет, это было нечто совершенно иное. Большего я не открою, поскольку в моих записках нет места для пространных рассуждений о предметах духовной или, узко говоря, мифологической природы.
Достаточно будет намекнуть на нечто такое, что присутствует в самих окаменелостях: в маленьком каменном трилобите, который пятьсот миллионов лет тому назад ползал по дну девонского моря, или, допустим, в плечевой кости кита, делившего эоценовые глубины с рыбоящерами и плезиозаврами. У Сент-Ива имелись, помнится, полные скелетные останки птеродактиля, замершие в бреющем полете в двенадцати футах над паркетом принадлежащей профессору обширной библиотеки в Харрогейте, — как если бы все книги, и бюсты, и расставленная внизу мебель были обитателями прогалины где-нибудь в джунглях мелового периода, а громыхание спешащих в Сток-Ньюингтон поездов — лишь шумом волн, бьющихся о нехоженые пески доисторических пляжей.
В этих окаменелостях есть свое чарующее обаяние, вот что я хочу сказать. Сент-Ив сразу это понял. Пускай от присущей им магической силы и отмахиваются ученые того рода, что заняты только графиками да циркулями; островитяне с Гаити, не слыхавшие о современной науке, способны заставить исчезнуть с лица человека нос, всего только побрызгав курячьей кровью на лицо куклы. Я сам видел, как они это проделывают. А дайте-ка плошку крови и куклу (тряпье на скрученных веточках да прутиках) президенту Королевской академии — пусть-ка попробует провернуть подобный фокус! Переживать не стоит, нос наверняка останется на надлежащем месте.
Видите ли, те самые силы, что действуют в подобных обстоятельствах, нами пока еще не установлены и не определены. Они, будто призраки, порхают в воздухе вокруг, только ни я, ни вы в слепоте своей их не видим. А вот кто-то вроде Сент-Ива — о, это совсем иное дело! Он всюду носит с собою пару линз, каковые в моменты внезапных озарений подносит к глазам, хмуря брови и щурясь. И вот по затянутому туманами и облаками небу перед его взором проносится… что? В данном случае — устройство, которое позволит ему путешествовать сквозь время. Но я отнюдь не хочу сказать, будто Сент-Ив буквально увидал в облаках хлопающий крыльями неведомый агрегат — это лишь фигура речи. Боюсь, мое обсуждение упомянутого устройства так и не выйдет за рамки зыбких предположений и смутных контуров, ведь я вовсе не ученый; вот и тем утром, забираясь в готовую к запуску машину и хватаясь за медные ручки, я не мог знать, куда меня забросит это приключение. Мне вполне было достаточно слова — да, единственного слова, оброненного Сент-Ивом.
В глубины минувших эпох нас зашвырнули не электричество (вопреки всем медным деталям) и не взрывчатка. Машину сильно тряхнуло, а нас обдало слабым ветерком, пахшим первыми каплями дождя на брусчатке мостовой. Небольшое собрание окаменелостей, сложенных на медной пластине между нами, задрожало и, как мне на миг почудилось, оторвалось от своей опоры и повисло в воздухе. Вслед за этим у меня возникло пугающее чувство падения с большой высоты — полета вверх тормашками в воронку черной бездны. В то же самое время мне казалось, что я наблюдаю за этим полетом со стороны, — так, будто я сумел выбраться из собственной шкуры, о чем то и дело толкуют спиритуалисты. Короче, я одновременно и падал, и как бы склонялся над своим летящим телом. Потом, после неизмеримо долгого прохождения сквозь тьму, к нам начал просачиваться тусклый оранжевый свет, и, не испустив и вздоха, мертвые окаменелости замерли на своей пластине, а чувство падения ослабло. Я вновь ощутил себя цельным, и мы дружно шагнули наружу, чтобы оказаться внутри той самой пещеры, что пряталась на равнине Солсбери.
Конечно, я и прежде бывал в этой пещере (сколько угодно раз в некоем отдаленном будущем), а потому пережил известное потрясение: портрет на стене отсутствовал! Там имелись, однако, наброски различной живности эпохи палеолита, сделанные совсем недавно: маслянистая основа красок еще не успела высохнуть до конца. Мне же эти наброски помнились как некий пестрый фон для гораздо тщательнее изображенного бородатого мужчины в самом центре… Видя мое замешательство, Сент-Ив немедленно указал на причину: художник только приступил к своей работе и в ближайшие дни непременно завершит задуманное.
Явись мы часом ранее или часом позже, вполне вероятно, застали бы его за росписью стены, — и Сент-Ив испытал облегчение, уяснив, что этого не произошло. Пещерный художник ни в коем случае не должен был нас увидеть, объяснил профессор. И был столь тверд в этом своем убеждении, что поразил меня признанием: окажись бедняга в пещере и обернись, бросив выводить на камне слоновий хвост, напуганный нашим появлением из дымки иных эпох, нам пришлось бы убить его на месте! Причем не застрелить из пистолета, хранившегося в саквояже Сент-Ива, а проломить ему голову камнем, чтобы затем — упаси Господь! — завершить рисунок самостоятельно. Сент-Ив даже развернул и показал мне эскиз, верный до последнего волоска в неопрятной бороде изображенного троглодита.
Путешествия во времени, как вскоре выяснилось, были куда более запутанным занятием, чем я мог себе вообразить. Странные разговоры о том, чтобы размозжить башку пещерному человеку, были всего-навсего прелюдией. Сент-Ив раскопал свои окаменелости в этой самой каверне, а за последующие годы пришел к двум весьма здравым выводам: во-первых, использование сил подобных предметов для перемещения во времени отправляет исследователя не наобум, а в тот отрезок времени далекого прошлого, когда появилась эта окаменелость; и во-вторых, путешественнику надлежит со всем тщанием подготовиться, ведь, исчезнув из одной эпохи и внезапно объявившись в другой, он запросто может возникнуть из небытия, скажем, внутри древесного ствола, в толще холма или, того не легче, в пространстве, уже занятом несчастным пещерным художником, склоненным над своим шедевром. Последнее обстоятельство не поддавалось точному расчету, вынуждая нас пойти на известный риск.
Сент-Ив установил, что, отправляясь в свое странствие из нутра пещеры и используя при этом окаменелости, найденные на этом самом месте, — изжеванные кости, оставшиеся, допустим, после какого-то доисторического пиршества, — мы обеспечим себе прибытие точно в ту же точку за тридцать пять тысяч лет до отправления и не окажемся где-нибудь в лесной чаще. Вполне обоснованное рассуждение. Куда удобнее, разумеется, было бы начать путешествие в Харрогейте, где профессор держал отлично оборудованную лабораторию, и тем самым избавить себя от тягостной задачи тайком переправлять аппарат и окаменелости на добрых три сотни километров по просторам центральной Англии. Однако такая стартовая площадка нам вовсе не подходила. Сент-Ив заверил меня, что результатом подобной попытки неизбежно стал бы грандиозный и чрезвычайно разрушительный взрыв, который разнес бы всех путешественников на атомы.
И вот теперь мы, трое пилигримов, прибывших со своими кожаными саквояжами прямиком из 1902 года от Рождества Христова, разглядывали наскальный рисунок, на который всего каких-то полчаса тому назад накладывал завершающие штрихи настоящий, живой неандерталец. Бедолага никак не мог подозревать, что из глубин времени к нему уже несется, кувыркаясь, мудреная машина, набитая мужчинами в пенсне, тронувшимися в путь из далекого будущего. Признаться, я не отказался бы увидеть лицо бородатого художника в тот миг, когда мы, при всем параде, возникли бы у него за спиной. Но оно всё же того не стоило, ведь в таком случае нам пришлось бы прикончить беднягу обломком камня.