Белая ферязь (СИ)

А никак. Совсем никак.
Ничего, оружие мы добудем в бою, сказал командир отряда, и мы ринулись в бой. Тра-та-та-та-та… — застрекотали автоматы противника.
Спал я, как обычно, без снов. Или я их забываю, сны? Уснул — проснулся. Ночи будто и нет. Но чувствую себя отдохнувшим, а это главное.
Утренний туалет я уже совершаю преимущественно сам. С минимальной помощью дядьки Андрея. Потом семейный завтрак. Нас не балуют, в купе есть не разрешают, здесь завтрак не просто приём пищи, а ритуал.
Я медленно и вдумчиво съел овсяную кашу с изюмом и выпил стакан сока ликерной рябины.
— В одиннадцать часов нас встречают в Вильне, — напомнил Papa. — Ты, Алексей, покажешься в окне, довольно и этого.
— Да, Papa, — ответил я. Конечно, хотелось бы погулять и посмотреть, но — рано, рано мне гулять. Не пришло ещё время.
Но придёт, непременно придёт!
  
Глава 3
 
18 ноября 1912 года, Вильна
Пробуждение таланта
— Я думаю, что такой ботинок будет защищать ногу лучше, чем ботинки обычные — сказал я. — И сверху, и снизу, и с боков. И снаружи, и изнутри.
— Как это — изнутри?
— От собственной неуклюжести. В этом ботинке ногу запросто не подвернёшь, нужно постараться. А я стараться не стану.
— Нарисовал ты хорошо. Осталось только сделать. Думаешь, у тебя получится? — спросила Анастасия.
— Почему у меня? В нашем царстве-государстве, чай, найдётся хороший башмачник. Я ему рисунок покажу, объясню, что мне нужно, а уж он сошьёт ботинок по мерке. Не получится — переделает, снова и снова. Но получится, непременно получится.
— Ни у кого я таких не видела, — сморщила нос Мария.
— Ни у кого нет, а у меня — есть! То есть будут! И увидишь, через год такие ботинки станут носить все. Ну, не все, а кто сумеет их пошить.
— Тогда башмачник озолотится!
— Прежде всего, озолочусь я. Запатентую фасон, получу привилегию. Башмачник, конечно, тоже в накладе не останется.
— Тогда тебе не один башмачник нужен будет, а целая мастерская, — рассудительно сказала Мария.
— Верно. Даже не мастерская, а фабрика. Но всё начинается с одной пары ботинок. Вот этих ботинок — я показал на рисунок.
Дело было вечером, делать было нечего, и мы рисовали. Papa, Mama и старшие сестры были в городе, в Вильне. У них-то дело есть, они должны почтить Вильну своим присутствием, для города это большое событие. А мы только в окнах поезда показались встречающим, и довольно. Мы ещё маленькие, нам можно и манкировать такими важными обязанностями, как присутствие на молебне, посещение богоугодных заведений, смотр третьей кавалерийской дивизии и участие в тожественном обеде. Вильна — губернский город, а не какое-нибудь паршивое местечко, сказал Papa, и пошёл укреплять православие. А с ним Mama, старшие сёстры, свита. Тоже укреплять. Потому что Вильна — место непростое, Вильна — место державное.
Спорить не стану, разве можно спорить с Papa? Во-первых, он Papa, а во-вторых, император!
Зато нам было дозволено провести день по своему усмотрению, но чтобы с обязательной пользой, Mama по возвращении проверит. И, конечно, не покидая вагонов.
Ну, я-то понятно, пешеход из меня сейчас аховый, а возить в коляске нельзя по соображениям престижа. Я — будущее империи, и потому никак не должен выглядеть инвалидом. Но почему сестричкам-то не погулять? Местные достопримечательности осмотреть, в кафе зайти, пирожные попробовать? Просто побегать, наконец?
Нельзя! Из высших соображений — нельзя! Тут и безопасность, и величие императорского дома, и Mama не велит.
Нет, одних нас не оставили. С нами постоянно была мисс Робинсон, гувернантка. И где-то неподалеку — дядька Андрей. На всякий случай.
Девочки поначалу просили меня сыграть на балалайке.
Как я понял, Алексей, то бишь, опять я, умел тренькать, и любил это дело, у него была, то есть имеется, детская балалайка, маленькая, мне по размеру. Но способностей к игре я у себя не ощущал совершенно, и потому скорчил жалобную рожицу и пропел «тили-тили, трали-вали, это мы не проходили, это нам не задавали». И тут же выдвинул встречное предложение: давайте рисовать!
 
— Уж ты нарисуешь, — фыркнули девочки, но согласились.
Достали из тумбочки альбомы, карандаши. Я посмотрел. А что, неплохо сестрички рисуют, очень даже неплохо! Можно даже сказать, хорошо рисуют!
— А где мой альбом? — спросил я.
Девочки опять фыркнули. Оказывается, альбома у меня нет. Не люблю я, оказывается, этого занятия — рисовать. На балалайке играть люблю, а рисовать нет.
Я выпросил листок бумаги, выпросил карандаш, и мы начали сессию.
Настя и Маша (да, наедине я зову их запросто) изображали то, что видели в окно вагона. Вокзал, вернее, его часть, ограду, голые деревья и кусты. Хочется девочкам на волю, у кого что болит.
А я нарисовал ботинки. Берцы. Я их обуваю, когда выхожу погулять. Там, в двадцать первом веке. Не очень часто, да, но выхожу. В берцах ногам безопаснее. И я подумал, что неплохо бы и здесь обзавестись берцами. Из наилучшего материала, и сделанного лучшими сапожниками. Попробовать-то можно?
Изобразил ноги в армейских ботинках, чем удивил сестер. И выбором темы, и качеством рисунка: похоже, я-здешний и в самом деле рисовал скверно. А сегодня нарисовал хорошо.
— Это дедушкин дух во мне проснулся, — сказал я.
— Да, дедушка мог бы стать большим художником, — сказала Анастасия.
Я понял, что она имеет в виду своего, то есть нашего здешнего дедушку, Александра Александровича, третьего своего имени. А я, когда говорил, держал в уме своего дедушку. Тоже Александра, но Павловича. По счастью, совпало.
И теперь мы обсуждаем достоинство обуви с высоким берцем.
— Но ведь некрасиво, — сказала Анастасия.
— Привыкнут — и станет красиво. Их и женщины будут носить.
— Женщины? Куда? Зачем?
— А хоть куда. На велосипеде в них удобнее ездить. По холмам лазить, Ай-Петри штурмовать. Просто гулять по лесным тропинкам, грибы искать. Спортивная обувь.
— Спортивная? Спортивная — может быть, — и вижу, что они уже прикидывают, как оно — ходить в таких ботинках.
— Значит, ты в фабриканты метишь? — ехидно спросила Настя.
— Почему? Фабрикантом я не буду, вряд ли. А патент возьму. Деньги нужны.
— У тебя мало денег?
— У меня их совсем нет.
И в самом деле нет. Не балуют детей в этой семье. Совсем.
— Зачем тебе деньги? У тебя и так есть всё, что нужно. А когда вырастешь… — это Настя.
— У тебя есть деньги, — авторитетно сказала Мария. — На твое имя каждый год поступает сто тысяч. Это я точно знаю.
— Толку-то, если я и пятачка не могу взять.
— Тебе дай волю, ты миллион на пятачки и разменяешь. Подожди, придёт время.
— Время, Машенька, не ждёт.
— Например?
— Помните, Papa рассказывал о храбром капитане Седове, что пробивается к Северному Полюсу?
— Да, помним.
Papa читает нам новости. Дозировано. Те, что не смущают неокрепшие умы, а, напротив, внушают гордость за Любезное Наше Отечество. Одной из новостей был поход Седова, вернее, новостью было отсутствие новостей: от экспедиции давненько не поступало сведений. Никаких.
— Он, его команда в беде. Их нужно выручать. Послать спасательную экспедицию.
— И ты хотел бы в эту экспедицию? — спросила Анастасия.
— Хотел бы, но понимаю, что не для меня экспедиции. Маленький я, таких не берут. И здоровье не позволит. А вот снарядить экспедицию, вернее, дать на это денег — почему нет? Если бы у меня были деньги, конечно.
Мисс Робинсон сидела в сторонке, слушала и улыбалась. То ли своим мыслям, то ли её забавляли взрослые разговоры малыша. А я для нее, как и для остальных взрослых, был малышом. И для сестер тоже, но для них я был малышом умненьким. И страдальцем. Потому «взрослые» обороты их не смущали: они считали, что я подражаю Papa, и всячески это одобряли, я же Наследник.