По извиистым волнам (ЛП)

Что бы это значило — отдать Майло трезубцу? Убьет ли это его? Заставит ли это его забыть меня? Приведет ли это его туда, куда я никогда не смогу попасть?
Я смотрела на него, потерявшись в вихре своих мыслей, и тихие слезы текли по моему лицу. Я не могла сделать этот выбор. Я не могла этого сделать. Я покачала головой, почти задыхаясь от глубоких, коротких вдохов, когда меня охватила безнадежность. МакКензи и Ной все еще кричали и умоляли меня, но я даже не могла их понять. Я видела только темноту. Темноту, такую же пустую, как глубины, из которых я только что выплыла.
  
В этот момент чья-то сильная рука взяла меня за руку и разжала пальцы в моем сжатом кулаке. Это был Майло, он вернул мне трезубец и опустился передо мной на колени. Я попыталась отстраниться, выпустить холодный металл из руки. Но он крепко сжал мою руку, удерживая трезубец на месте. Каждый удар моего сердца отдавался ударом кирки в груди, когда я поняла, что изменить это невозможно. Пушка выстрелит через несколько секунд. Даже если я отпущу, мне некуда было идти в этом месте, где никому из тех, кого я сюда привела, не место. У меня не было другого выбора, кроме этого. Майло собирался позаботиться об этом.
И я возненавидела его за это. Я возненавидела его тогда, когда он смотрел на меня сквозь спутанные пряди темно-золотых волос, падающие на бровь со шрамом. Затем он ухмыльнулся той слегка кривой улыбкой, которая заставила меня возненавидеть его еще больше. И я улыбнулась в ответ, хотя слезы продолжали течь, и я подавила отчаянный вопль, который мне так сильно хотелось издать.
— Ты просто не мог перестать пытаться защитить меня, не так ли? — Я покачала головой, едва в силах разглядеть его, так как слезы застилали мне глаза. Он успокаивающе погладил мою руку большим пальцем, когда свет трезубца стал чистейшим белым, образуя ореол вокруг нас в нашей лодке. Я чувствовала, как он дрожит, и это разрывало каждую клеточку меня. Я прижалась лбом к тому месту, где наши руки соприкасались на трезубце. — Я же просила тебя перестать меня защищать… Я говорила тебе… Я же говорила тебе… — Слова разлетелись на мелкие кусочки, которые я никак не могла собрать воедино.
Майло протянул свою неповрежденную руку вперед, коснувшись той стороны моего лица, где меня ранил Тейн.
— Это единственное, чего я никогда не смогу сделать для тебя, Звездный Свет. — Он замолчал, на мгновение прикрыв глаза, а затем снова посмотрел на меня сквозь слезы. — В конце концов, я всегда теряю тебя. Но я нахожу тебя снова и снова.
Свет от трезубца стал таким ярким, что я больше не могла его видеть. Я лелеяла последние мгновения его прикосновений к моему лицу и рукам, и когда свет засиял ярче солнца, я прошептала обещание, о котором молилась, чтобы оно сбылось, мои влажные губы задрожали, и я почувствовала, что едва могу держаться на ногах.
— Я найду тебя в каждой жизни.
Прогремели пушечные выстрелы, голоса стихли, и белый свет поглотил нас. Я открыла глаза и увидела голубое небо.
38. Каменистое дно
Катрина
Я плыла на спине, все еще держа в руке трезубец. Вода вокруг меня была спокойной и ласковой, она поднимала меня, словно намеревалась мягко укачать, пока я не засну. Я бы хотела, чтобы у меня получилось. Порез на лице горел от соленой воды, чего я не чувствовала, когда была в облике русалки.
Я рывком подняла голову, выпрямляясь в воде и все еще крепко держась за трезубец. Корабли исчезли. Не было ни затонувшей шхуны, ни испанского фрегата, ни корабля, на котором капитан Беллами обменивался пушечным огнем с другими. Со всех сторон, насколько мог видеть мой усталый взор, простиралось только синее море. МакКензи и Ной тоже барахтались в воде и, казалось, приходили в себя так же, как и я.
Но Майло там не было.
— Что случилось? — спросила МакКензи.
— Мы вернулись, — ответила я без особого энтузиазма. — По крайней мере, я так думаю. — Я не знала, хочу ли быть права или нет. На сердце у меня ощущалась такая тяжесть, что я думала, она придавит меня и отправит прямиком на дно океана. Если мы вернулись, это означало, что я никогда не узнаю, что случилось с Майло. И это была реальность, с которой я просто не могла смириться.
— По крайней мере, мы знаем, что твоя злая бабушка-русалка еще не уничтожила мир. — Обычные попытки Ноя быть логичным и язвительным только раздражали меня. Мне было все равно. Мне просто было все равно.
— Нет, вместо этого нас просто отправили обратно в настоящее, и мы умираем в море в наше время, а не в 18 веке, — комментарий МакКензи застал меня врасплох, но то, что она сказала дальше, по-настоящему застало меня врасплох. — И Майло… не могу поверить, что он сделал это, чтобы мы оказались здесь. Это просто…
— Да, я действительно жалею, что не был с ним помягче, — сказал Ной, покачиваясь в воде всего в нескольких футах от меня. — Я так много думал о нем, и все это было… неправильно. — Его голос сухо дрогнул, и он опустил взгляд.
Я кивнула в знак признательности. Возможно, под этим упрямым безразличием что-то скрывалось. Но его слова утешали меня не меньше, чем тот факт, что мы все еще находились в открытом море.
Мы плыли по течению, не зная, что делать дальше, и полностью отдавшись на милость океана. Я смотрела вдаль и думала о том, что здесь, на этом бесконечном голубом просторе, все выглядит совсем не так, как в 1720 году. Время не тронуло море, оно не изменилось за прошедшие столетия, оно было таким же вечным, как и бесконечным. И я могла бы прожить всю жизнь сирены — 300 лет или больше — и все же, ради чего это все было?
МакКензи и Ной переговаривались, обсуждая нашу ситуацию и пытаясь придумать способ найти помощь или выжить здесь всю ночь, если до этого дойдет. Не прошло и часа, как они впали в панику, с каждой секундой все больше изнемогая от долгого пребывания на плаву. Я наблюдала, как солнце перемещалось по полуденному небу, угрожая начать опускаться за горизонт всего через несколько часов. Я бы тоже почувствовала панику, если бы была способна хоть что-то чувствовать.
Я была слишком разбита, чтобы внести свой вклад. Мне нечего было сказать, и нечего было бояться. Травма была слишком свежа. Мне было все равно, как долго мы будем плыть по течению. Держаться на плаву или умереть. Я не могла предложить никакого решения. Мне просто нужно было время, чтобы погоревать. Могла ли я позволить себе это?
Наблюдая за белыми облаками, усеивающими послеполуденное небо, я не могла не почувствовать странное облегчение, услышав отдаленное жужжание. Потому что по звуку я поняла, что кто-то приближается. Я чувствовала это по тому, как вибрация воды вызывала рябь и волны далеко впереди того, как лодка появлялась в поле зрения.
— Помогите! Помогите нам! — закричала МакКензи, размахивая руками и в истерике разбрызгивая воду. Ной быстро присоединился к ней, пытаясь остановить судно.
Что-то было не так. Задолго до того, как лодка приблизилась к нам, я поняла, что это не просто лодка. Это была яхта Корделии. Время здесь текло не так, как во время нашего путешествия в прошлое. День был именно таким, каким мы его оставили. 10 января.
— Тссс! Не привлекайте ее сюда! — Я отдала приказ ребятам, прозвучал он немного более злобно, чем я хотела.
Неистовая ненависть наполнила меня, когда я увидела Корделию. По темным волосам, зачесанным вверх, и темно-синему брючному костюму было невозможно не узнать ее даже на расстоянии. Мой желудок скрутило, и я так крепко сжала трезубец, что, казалось, металл погнет. И я почувствовала облегчение оттого, что все еще могу что-то чувствовать. Я была рада узнать, что не совсем онемела.
  
Потому что, когда я подумала о том, что почти каждая частичка боли в моей жизни была причинена ею — прямо или косвенно, — меня охватило очень ясное, неоспоримое чувство. И это была не моя сирена. Нет. Это была просто старая добрая я. Катрина Дельмар. И единственным чувством, которое могло бы сейчас заменить всю боль, было жгучее желание взять от Корделии все, что она забрала у меня.