Непокорная фрау Мельцер

Себастьян остановился, чтобы достать носовой платок. Лиза была глубоко тронута. В то же время она почувствовала огромное желание заключить его в объятия и утешить. А почему бы и нет? Они немного отстали, вокруг было темно – никто не увидит.
– Никто не вернулся, – пробормотал Себастьян и вытер лицо. – Ни один… Даже никто из младших.
Она больше не могла этого выносить. Порывистым движением она обвила руками его шею и прислонилась головой к его заснеженной груди.
– Мне так бесконечно жаль, Себастьян.
Если он и был удивлен, то не показал этого. Он спокойно стоял посреди ночного сугроба. Через несколько тревожных секунд Лиза почувствовала, как его рука нежно и ласково гладит ее по спине. Она не двигалась, трепеща с каждым ударом сердца, надеясь, что этот чудесный миг превратится в вечность.
– Это невозможно, Элизабет, – услышала она его тихий голос. – Я не тот человек, который может разрушить брак.
Наконец-то! В течение трех лет между ними не было произнесено ни слова об этом. Ни она, ни он не осмеливались поднимать эту деликатную тему.
– Это больше не брак, Себастьян…
Он провел рукой в перчатке по ее щеке, когда она взглянула на него. Из-за снегопада он снял очки – без защитных стекол его глаза были более детскими, ясными, даже мечтательными.
– Ты его жена, – прошептал он.
– Я не люблю его. Я люблю тебя, Себастьян…
Их первый поцелуй был робким, едва ощутимым прикосновением губ. Просто сладкое прикосновение, запах его мыла для бритья, его кожи, смешанный с маленькими искрящимися снежинками. Но магия этого безобидного прикосновения оказалась коварной, она разрушила все барьеры, и давно сдерживаемая страсть обрушилась на обоих.
Себастьян первым вырвался из этого оцепенения, положив обе руки на щеки Лизы и нежно отстранив ее.
– Прости меня! – Она ничего не ответила – стояла с закрытыми глазами, не желая признавать, что все уже кончено. – Я навсегда сохраню твое признание в своем сердце, Элизабет, – тихо вымолвил он, все еще тяжело дыша. – Ты сделала меня счастливым человеком. Ты знаешь, что у меня на сердце.
Она медленно приходила в себя. Он действительно и по-настоящему поцеловал ее. Это был не сон. А как он умел целоваться – Клаус мог бы поучиться у него.
– Я знаю? Я ничего не знаю, Себастьян. Скажи мне!
Он молчал. Теребил свои перчатки, смотрел вперед, где ночные путешественники в это время сделали остановку и обсуждали дорогу назад. Слышен был энергичный командный голос тети Эльвиры, которая о чем-то спорила с Эрвином Кункелем, громко кричавшим в ночь:
– Мы хотим вернуть нашего доброго кайзера Вильгельма!..
– Тише! – крикнула Эльвира. – Мы пойдем вдоль ограды сада. Помните о сливочном пудинге и булочках с творогом, они нас ждут.
– Булочки и хорошее вино… Болло… Бошо… Божоле!
Было ясно, что группа развернется и пойдет обратно к усадьбе тем же путем, ведь они уже протоптали себе тропу в глубоком снегу.
– Мы должны спрятаться в стороне от тропинки, а потом снова присоединиться незамеченными, – смущенно предложил Себастьян. – Чтобы не было неприятностей.
– Ты мне еще не ответил.
– Ты уже знаешь ответ, Элизабет.
– Я ничего не знаю.
Было слишком поздно, этот трус уклонялся от признания, которое она так хотела услышать. Мерцающий свет фонарей приближался, уже можно было различить отдельные лица, слышался громкий смех Отто фон Трантова. Еще громче звучала красивая песня, которую раньше так любили петь под мелодию «Всегда будь верен и честен»:
«Кайзер – добрый человек, он живет в Берлине… И если бы это не было так далеко, я бы пошел туда сегодня же…»
– Боже правый, – тихо произнес Себастьян. – Пойдемте, Элизабет. Отойдем в сторону.
Они ждали за заснеженным можжевельником, пока ночные странники не прошли мимо них.
От первоначального восторга мало что осталось, почти все уже замерзли, обе девочки были такие уставшие, что едва могли поднять ноги; Георг Кункель предложил нести шестилетнюю Мариэллу на спине. Тетя Эльвира все еще держала свой фонарь, пламя которого почти погасло; два других фонаря также окружало лишь тусклое, дрожащее свечение.
 
– Мои колени окоченели.
– Мои ноги, мои бедные ноги.
– В присутствии дам я не могу вам сказать, что заморозил.
Себастьяну и Элизабет не составило труда незаметно присоединиться, никто на них не обращал внимания, все тосковали по приятному теплу гостиной. Тем временем дамы размышляли, кому пришла в голову идиотская затея гулять посреди ночи в снежную бурю. К тому моменту они уже приблизились к усадьбе, собаки лаяли, и через окна можно было заглянуть в освещенную гостиную.
Клаус фон Хагеман стоял перед мерцающим камином и обнимал молодую служанку, которая сняла с себя блузку и лиф и, казалось, совсем не возражала против пылких ласк своего хозяина.
У Элизабет перехватило дыхание. Она почувствовала, как Себастьян обнял ее за плечи, но это было для нее лишь слабым утешением. Она не могла поверить в то, что происходило перед ней. И она была не единственной.
– Черт возьми! – вырвалось у Эрвина Кункеля.
– Ну он дает, – пробормотал Отто фон Трантов с восхищением в голосе.
– Что там делает дядя Клаус? – пискнула Мариэлла, которая прекрасно видела гостиную со спины Георга.
Среди дам наступило неловкое молчание, только госпожа фон Трантов прошипела:
– Невероятно. Такое в святое Рождество!
Когда увлеченная пара наконец заметила присутствие зрителей во дворе, служанка с испуганным криком вырвалась от Хагемана, накинула блузку на грудь и убежала.
В течение всего вечера никто не упоминал об этом инциденте, но Элизабет невыразимо страдала от любопытных и жалостливых взглядов. Она определенно не имела права делать Клаусу упреки. И все же: он предал ее прилюдно и выставил на посмешище. Хуже того – казалось, даже не сожалел об этом.
Поздно вечером, когда все гости разошлись по комнатам, а Элизабет вместе с тетей Эльвирой поднималась по лестнице, чтобы лечь спать, та решила, что должна утешить племянницу.
– Знаешь, девочка, – сказала она с улыбкой, – такие вещи свойственны помещикам и относятся к сохранению душевного здоровья и физической разрядки.
11
Новый год начался в Аугсбурге снегопадом, который растаял уже в первые январские дни. На улицах стояла унылая погода, ручьи вышли из берегов и затопили луга в промышленном районе, а на дорогах образовались большие лужи, которые ночью замерзали, превращаясь в скользкий лед. Над серым безрадостным пейзажем висело тяжелое облачное зимнее небо, обещая дальнейшие дожди.
Пауль совершил свой обычный обход цехов, переговорил с одним из мастеров и остался доволен новыми прядильными машинами, которые давали отличные результаты. Единственное, что его беспокоило, – это ситуация с заказами. Пока что машины работали не на полную мощность. Немецкая экономика восстанавливалась очень медленно, но по крайней мере рентная марка пока себя оправдывала. Однако огромные репарации, которые должна была выплачивать Германия, сводили на нет все ее успехи. Рурская область все еще была оккупирована французскими солдатами. Когда же французы наконец поймут, что разоренная Германия не только не принесет им никакой выгоды, но и причинит огромный экономический ущерб?
В мрачном настроении он поднялся по лестнице административного здания. Почему он, собственно, в таком плохом расположении духа? В конце концов, дела шли неплохо, инфляция, казалось, была под контролем, а контракт с Америкой уже был заключен. Должно быть, все дело в плохой погоде. Или в неприятной боли в горле, которую он упорно игнорировал. Он совсем не мог позволить себе заболеть.
Пауль на мгновение остановился у двери в приемную, чтобы отряхнуть ботинки. Подслушивать разговоры секретарш было не в его привычках, но голос фрау Хофман нельзя было не услышать.
– Она, должно быть, очаровательна и выполняет нестандартные заказы… Моя соседка знакома с фрау фон Опперман. Она сшила у нее два платья и пальто.