Чудовище во мраке

Его первое произведение вышло в свет тогда, когда в Японии еще практически не существовало детективной литературы, и, как первое в своем роде, было сочувственно встречено читателями. Оэ сразу же стал любимцем публики.
Нельзя сказать, чтобы он был особенно плодовитым писателем, тем не менее время от времени на страницах газет и журналов появлялись его новые произведения. То были сплошь зловещие, леденящие душу сочинения. Каждое из них, казалось, было пропитано кровью, коварством и пороком настолько, что всякий раз мороз пробегал по коже. Однако, как это ни парадоксально, они таили в себе некую притягательную силу, и популярность Оэ не меркла.
  
Что касается меня, то я обратился к детективному жанру почти одновременно с ним, оставив ради этого занятие детской литературой. По причине крайней немногочисленности детективных произведений мое имя тоже не осталось незамеченным в литературных кругах. Оказавшись собратьями по перу, мы с Оэ настолько отличались друг от друга своей манерой, что нас можно было назвать антиподами. Он писал в мрачной, болезненной и навязчивой манере, а мои произведения отличались ясностью и доверием к здравому смыслу.
Таким образом, мы с Оэ сразу же оказались соперниками. Случалось, что мы публично на страницах журналов бранили друг друга. Вернее сказать, к моей досаде, чаще всего в положении атакующей стороны оказывался я, что же до Сюндэя, то он, хотя время от времени и парировал мои нападки, по большей части не снисходил до споров со мной, предпочитая отмалчиваться. И продолжал публиковать одно за другим свои исполненные жути произведения.
По правде говоря, браня книги Оэ, я тем не менее не мог не ощущать на себе их гнетущего воздействия. Казалось, автор одержим какой-то непонятной, таинственной страстью, подобной тлеющему огню, неспособному разгореться ярким пламенем. Но для читателя, скорее всего, именно в этом и состояла их особая притягательная сила. И если предположить, что эту силу питала, как утверждал в своих письмах Сюндэй, его неутолимая ненависть к Сидзуко, все становится до некоторой степени понятным и объяснимым.
Признаюсь, всякий раз, когда книги Сюндэя получали восторженную оценку, я испытывал жгучую ревность. Во мне возникала ребяческая враждебность к нему, и в глубине души я вынашивал желание во что бы то ни стало превзойти соперника.
Однако около года тому назад он вдруг перестал писать и бесследно исчез, словно в воду канул. И это отнюдь не было следствием падения его популярности. Истинная причина его внезапного исчезновения мне неизвестна, только исчез он без следа, к вящей растерянности сотрудников газет и журналов, которые имели с ним дело. Даже я, при всей своей антипатии к этому человеку, испытывал некое чувство утраты. Быть может, это покажется нелепостью, но мне явно недоставало «любимого врага».
И вот Сидзуко Коямада принесла мне первую, причем поразительную, весть о Сюндэе Оэ. Признаться, в глубине души я обрадовался возможности вновь оказаться лицом к лицу со своим давним противником, правда, теперь уже при весьма необычных обстоятельствах.
Скорее всего, на сей раз Сюндэй решил перейти к воплощению в жизнь своих безумных литературных замыслов, и в этом не было ничего удивительного. Наверное, это было даже логично.
Как выразился один из знавших Оэ людей, он был, что называется, «преступником в душе». Им двигало желание сеять смерть, его обуревали те же страсти, что владеют убийцей, с той лишь разницей, что свои кровавые преступления он до сих пор совершал только на бумаге.
Читатели его произведений наверняка помнят особую зловещую атмосферу, присущую его книгам. Помнят, что его романы насквозь проникнуты какой-то ненормальной подозрительностью, таинственностью и жестокостью. В одном из его романов есть такие леденящие душу строки: «И вот наступило время, когда он уже не мог довольствоваться одним лишь сочинительством. Смертельно устав от господствующих в этом мире скуки и банальности, он прежде находил удовольствие в том, чтобы запечатлевать свои причудливые фантазии на бумаге. Это, собственно, и побудило его взяться за перо. Но вскоре сочинительство ему наскучило. Что же теперь сулит ему острые ощущения? Преступление, только преступление. Единственным, чего он еще не успел изведать, была пьянящая сладость преступления».
Повседневная жизнь Оэ изобиловала странностями и чудачествами. В среде писателей и журналистов он был известен своей болезненной мизантропией и склонностью к таинственности. Редко кому удавалось бывать у него. Как правило, дверь его дома захлопывалась перед любым посетителем, какое бы высокое положение тот ни занимал. Кроме того, он часто менял место жительства и, ссылаясь на дурное самочувствие, никогда не показывался на писательских собраниях.
Если верить слухам, он день и ночь проводил в постели, даже ел и работал лежа. Днем он плотно прикрывал ставни и, включив пятисвечовую лампочку, копошился в полумраке своей комнаты, перенося на бумагу свои дикие фантазии.
Когда я узнал, что Оэ перестал писать и куда-то исчез, я подумал, уж не перешел ли он к претворению в жизнь своих сумасбродных замыслов, найдя себе пристанище где-нибудь в глухих трущобах Асакусы, описанию которых отдано немало страниц в его произведениях. И вот не прошло и полугода, как он и в самом деле обнаружил себя в роли человека, готового к осуществлению своих зловещих планов.
Я решил, что смогу скорее отыскать Сюндэя Оэ, если прибегну к помощи литературных сотрудников газет или агентов по сбору рукописей для журналов, которые непосредственно связаны с печатающимися в них авторами. Однако, как я уже упоминал, Оэ был человеком со странностями и редко допускал к себе посетителей, поэтому после наведения самых общих справок о нем в редакциях журналов я понял, что необходимо найти человека, который был бы с ним близко знаком. По счастливой случайности как раз такой человек отыскался среди литераторов, с которыми я поддерживал дружеские отношения.
Речь идет об агенте по сбору рукописей для издательства «Хакубункан» по фамилии Хонда, который снискал себе репутацию ловкого журналиста. Одно время Хонда был как бы специально приставлен к Сюндэю – в его обязанности входило заказывать тому рукописи для журнала. Ко всему прочему Хонда был не лишен и способностей детектива.
Я позвонил ему по телефону, и он приехал ко мне. В ответ на мой первый вопрос относительно образа жизни Оэ он произнес фамильярным тоном, словно говоря о своем давнем приятеле:
– Ах, ты о Сюндэе? Ну и стервец же он, право. – И, расплывшись в добродушной улыбке подобно богу Дайкоку [3], охотно пустился в рассказ.
По словам Хонды, когда Сюндэй был еще начинающим писателем, он снимал небольшой домик на окраине Токио, в Икэбукуро. Однако по мере того, как литературная слава его росла и соответственно увеличивались его доходы, он арендовал все более просторные жилища. Хонда назвал мне около семи адресов, которые за два года успел сменить Сюндэй: он жил на улице Кикуитё в районе Усигомэ, потом в районе Нэгиси, затем на улице Хацусэтё в Янаке и в других местах.
Когда Оэ переехал в район Нэгиси, он был уже модным писателем и его без конца осаждали сотрудники журналов. С той самой поры он сделался нелюдимым и всегда держал дверь своего дома на запоре, жена же его входила и выходила через черный ход. Увидеться с ним было практически невозможно: как правило, он делал вид, что его нет дома, а потом присылал посетителю письмо, в котором говорилось: «Я не встречаюсь с людьми, поэтому прошу изложить Ваше дело в письменном виде». Немудрено, что через некоторое время у многих желавших встретиться с Сюндэем опускались руки, а тех, кому удавалось увидеться с ним, можно было пересчитать по пальцам. Уж на что привычны сотрудники журналов к капризам писателей, но тут и они вынуждены были отступиться. К счастью, жена Сюндэя была женщиной умной, и зачастую Хонда заказывал рукописи и делал напоминания о сроках их представления именно через нее.