Ненавижу тебя любить (СИ)
Теперь у нас новая игра: я повторяю то, что он говорит, подводя к тому моменту, когда говорить уже не получится. На самом деле я делаю это впервые и ужасно нервничаю, но уже научилась ловить реакции и с каждой секундой обретаю уверенность. Мне нравятся пальцы в моих волосах, тяжелое дыхание, стекающая по спине вода.
Неожиданно Володя отстраняется, заставляет меня подняться и прижимает к стенке кабинки.
— Хватит для начала… я так не могу… ты меня убьешь.
— А мне понравилось… — тихо говорю я.
— Ксюша-а-а…
Он медленно проникает в меня, вжимая в запотевшее стекло, впивается в губы, забирая остатки дыхания.
— Я тебя так люблю… — шепчу уже где-то на краешке сознания, цепляясь за обнаженные плечи, чувствуя мощные толчки и приближение оргазма. — Ты не представляешь, как сильно.
— Не представляю. Вишня-я-а-а… я без тебя жить не хочу. Это какая-то одержимость. Я никогда такого не чувствовал.
Никогда… это слово впечатывается в мозг, а меня одновременно накрывает наслаждением. Вырывается протяжный стон, я всхлипываю, потому что телу никак не дадут успокоиться: прерывистые нарочито грубые ласки клитора сопровождаются новыми и новыми спазмами, внизу живота разливается тепло. Мы снова забыли о предохранении, и это уже даже не пугает.
Наверное, именно сейчас до меня доходит: я действительно вернулась. Готова делить с этим мужчиной постель, дом, жизнь, душу. Готова всматриваться в его глаза, боясь снова услышать «мне плохо», которое так долго предпочитала не замечать. А в ответ меня встречает не раздражение, а что-то, чего раньше в глубине темных глаз не было. Очень похожее на любовь, но я боюсь о ней думать. Не сейчас… не когда жизнь переворачивается с ног на голову.
Потом мы валяемся в постели. Я не уложила и не высушила волосы, наутро встану в образе Бабы-Яги, а Вовка словно нарочно перебирает пряди, добавляя прическе беспорядка. У меня нет никаких вещей, я так и не забрала ничего из дома, поэтому лежу в его рубашке. Окутанная родным знакомым запахом.
— Поспи немного. Завтра много дел.
— Я съезжу с утра к Маше и Настюшке. Проведаю, как они, заодно поговорю с Машей и постараюсь ее подготовить.
— Поговори с Женей. Он хороший детский психолог, подскажет что-нибудь.
— Хорошо.
Сквозь сон, проваливаясь в сладкую дремоту, я слышу голос Вовы:
— Ксюш… выйдешь за меня? Второй раз?
— Нет.
— Нет?
— Прости. Пойми меня, пожалуйста. Я только что решила к тебе вернуться, у нас появился взрослый ребенок, которого все считали мертвым, впереди куча проблем, школа, Машкина реакция. Я ведь даже не знаю, полюбит ли он меня… смогу ли стать ему мамой. Дай мне немного продышаться. Я пока не готова к новому штампу, я…
Поднимаю голову, смотрю на бывшего-будущего мужа и все же решаюсь признаться:
— Я не выдержу, если придется пройти через это еще раз. Дай мне чуть-чуть времени, чтобы успокоиться. Я люблю тебя, Машеньку очень люблю, Димку полюблю, чего бы это не стоило, просто оставь мне крошечную свободу. Однажды я решусь.
— Тебе не придется проходить все снова. Я решу эту проблему.
— Как? — хмурюсь.
— Потом увидишь. Все. Спать.
Я получаю — прямо, как Маша — короткий поцелуй в лоб, сверху меня накрывают теплым одеялом. И сон приходит мгновенно, я отключаюсь, едва закрываю глаза. А когда через несколько часов просыпаюсь от жажды, то не вижу рядом Вову и, проходя мимо комнаты, куда мы положили Диму, замираю, увидев темную фигуру Никольского.
Он стоит у постели, смотрит на спящего мальчика, и я бы все отдала, чтобы увидеть его лицо, заглянуть в глаза, но нутром чувствую, что не стоит. Есть вещи, которые нужно переживать в одиночестве. Мне только предстоит узнать и полюбить нового мальчика в нашей настрадавшейся семье, а Вова его уже любил. Не так-то просто осознать, что в жизни снова появился близкий человек. Хоть муж, хоть жена, хоть ребенок.
Я возвращаюсь в постель, прихватив бутылку воды, жадно пью и листаю фотки в смартфоне. Среди них есть те, что Женя снимал на утреннике у Маши. Одну их них обязательно распечатаю и поставлю в ряд рамок на камине, что остались нетронутыми даже после развода.
Это последнее фото семьи Никольских в старом составе.
* * *Утром я снова просыпаюсь одна, но из приоткрытой двери доносятся звуки телевизора в гостиной. Сумасшедшие недели начинаются! Сейчас мне нужно принять душ, одеться, спуститься вниз и попробовать приготовить завтрак, потому что экономка еще не вышла на работу, а Вова вряд ли заморочился чем-то кулинарным. Интересно, ребенок уже проснулся? Пытаюсь прислушаться к звукам, чтобы определить, что там внизу смотрят, но это безнадежное дело.
Потом поеду к Маше. Нужно рассказать ей о Диме, как-то постараться ее не шокировать. Потом встреча с адвокатом, который будет заниматься всякими юридическими проволочками. Потом придется поехать с Димой по магазинам и купить хотя бы минимальный набор одежды, ибо ту, что собрали наспех в интернате, носить уже нет смысла. А еще ведь надо признаться мальчику, что Вова — его настоящий отец. Правда, это будет уже после теста ДНК… на всякий случай. Тест поможет в суде, если вдруг необходимость возникнет, а еще Вова явно не очень верит Даше. Впрочем, любому, кто сравнит фото Димы и маленького Никольского станет ясно, что конкретно в этом случае винить Иванченко не в чем.
Еще было бы неплохо поработать, потому что меня еще никто не выгонял, и при этом не сдохнуть вечером под елкой. Дурдом!
Снова приходится надеть рубашку Вовы, потому что я как Дима: нормальной одежды нет, свою не забрала. Хотя мне даже идет, я специально выбираю вишневенькую, чтобы получился «тотал лук». Ну… хотя бы сверху.
Внизу застаю интересную картину и замираю, прислушиваясь. Вова и Дима сидят по разные стороны стола, как на переговорах. Ребенок с аппетитом уплетает сырники с джемом, Никольский пьет кофе и задумчиво смотрит на сына. Типично по-мужски изучают друг друга, присматриваются и ведут потрясающий по своей лаконичности диалог.
— А Ксюша кто? Твоя жена?
— Да. А Маша — дочка. Значит, будет твоя младшая сестра.
— А Женя?
— Это няня… нянь… в общем, человек, который присматривает за детьми, пока мы с мамой работаем. Возит их в садик и школу, гуляет с ними и проводит время. Тебе понравится Женя.
— Мне нравится Ксюша.
— Мне тоже.
Не хочу дальше подслушивать, выхожу из-за елки.
— Привет. Только не говори, что ты приготовил с утра сырники.
— Не скажу. Я их заказал, — усмехается Вова. — Но жрать вообще нечего было. Мы проснулись — а в холодильнике только бутылка водки.
— Выкинь ее перед приходом из опеки. Иначе нам не только второго ребенка не разрешат, но и первого отберут.
Впрочем, моя нервозность несколько иррациональна. Вова не сомневается в успехе предприятия, с влиянием его семьи нельзя не считаться. Но мне положено паниковать по статусу и воспитанию. Очень не хочется лишать Диму надежды, когда уже пообещала ему целый новый мир.
— Садись, я на тебя тоже заказал. Вообще я заказал не только на тебя, но и еще человек на десять… так, кнопочка случайно нажалась.
— Вот и хорошо, возьму к Настьке и Машке, они обрадуются. Я поеду сейчас, пока нет пробок, чтобы успеть до прихода адвоката. Вы справитесь без меня?
Они дружно кивают, такие серьезные, как будто я выдала шпионское задание.
— Ну, ладно. Дим, вечером поедем в магазин. Тебе нужна зимняя куртка, нормальные ботинки. И у нас совсем нет игрушек для мальчиков, подумай, что тебе хотелось бы, во что любишь играть.
— Мне ничего не нужно, — огорошивает меня ребенок.
Мы с Вовой растерянно переглядываемся. Нас готовили немного к другому. К адаптации, к агрессии, ко всяким ужасам вроде воровства, попыток побега, манипулированию, да чего я только не начиталась.
— Почему? — спрашиваю я.
Дима мнется, переводит взгляд с меня на Вову, но, видимо, не может придумать, что соврать.