Сага о Бельфлёрах

Как он прекрасен! — А можно подойти ближе? — Там есть тропинка? Кричали чужаки с гравиевой дорожки. (Но берег пруда уже сильно зарос ольхой и ивняком, рогозом и понтедерией, камышом и тростником, и высокими травами, не имеющими имени. Как много вымахало ивняка, как нежданно и сразу — как же быстро он вырастает летом, изумлялся Рафаэль: жилистые стебли с дюжиной алых корешков, что дугой наклоняются к самой поверхности и затем погружаются под воду, чтобы зацепиться за илистое дно. И растут — как буйно! — на плодоносной почве по всему берегу пруда. Рафаэлю приходилось ежедневно расчищать свою узкую тайную тропку.)
Привет, Рафаэль! — Это Рафаэль там? — Рафаэль! Он там?..
Рафаэль!..
Голоса незнакомцев. Гостей замка. (Потому что теперь у них постоянно кто-то гостил. Но редко кто находил путь к пруду Рафаэля.)
Отражения, в сумерках: олениха с полугодовалым олененком. Животные наклоняются, чтобы попить из пруда. Они осторожны, но все же шумят: плещут водой, ступают по осоке, которая плавно опускается под их тяжестью. У олененка невероятно большие глаза, но он почти не смотрит по сторонам. Шкура матери — необычайного рыжевато-серебристого цвета. Пока они пили, по воде разбегалась кругами испуганная рябь, доходя до самого центра.
Отражения, днем: стрекозьи. Весь берег, ивовые ветки, сам пруд — все звенело от стрекоз, безумное радужное мелькание, бирюза, оникс, охра; их несоразмерные драконьи головы; пульсирующее трепетание крыльев.
Итак, пруд в своем расцвете, на пике плодоносности. Но в середине лета его обитатели часто лежат, будто в изнеможении: лягушки в осоке, змея на выбеленном солнцем камне, а на полузатонувшем бревне — черепаха-хищница, новая жилица, представшая взору Рафаэля. Ярко-зеленые водоросли пахнут гнилью и солнцем. И высоко над головой — нависая так настырно, словно находится лишь в паре дюймов над подрагивающей, пахучей водной поверхностью — бледное, перевернутое прозрачно-сизое хрустальное небо, которое то и дело перечеркивают плавунцы, и водомерки, и мальки.
Жизнь, отраженная в воде, или затянутая под воду и проглоченная, потерявшая отражение. Водяные змеи, грациозные, вибрирующие, словно ожившие камыши; безмолвные. Безмолвны и бесчисленные желтые в тоненькую полоску окуньки с их неутолимым аппетитом.
— Рафаэль!..
— Ты нас не любишь! — вдруг воскликнула Вида, казалось бы, безо всякой видимой причины, и пихнула брата. В ее голосе боль, недоумение; но еще и гнев. Это было в чей-то день рождения. Рафаэль был уверен только, что не его… Он незаметно ускользнул, ему уже не терпелось, и так наскучили их глупые игры. Музыкальный стул и «игольное ушко», шарады, и салки, и прятки… Нет, не правда, что он не любил их. Дело в том, что он просто никогда о них не думал.
Пруд трепетал, и поблескивал, и дрожал — полный тайных духов. Рафаэль хотел познать их. И познает. Создания неподвижные и семенящие, пауки и крабы, тысячелистник и щитолистник, и головастики, и противные черные бычки в мутной тени у самого дна. Крошечные, микроскопические пиявки, прилипшие к подводным травам; пузырьки, лопающиеся на поверхности, источающие вонь сродни человеческим газам; пузырьки, которые не превращались в воздух, в ничто, а становились подвижными тельцами размером с блоху.
Отражения болотных воробьев, краснокрылых дроздов, балансирующих на тростнике, крылья которых шуршали в кронах ив. Однажды, сквозь паутину понтидерий, кишащих насекомыми, он видел, там, в вышине, огромную белоперую птицу, так высоко, что не было слышно хлопанья мощных крыльев.
(Стервятник Лейк-Нуар, вот как ее называли. То страшное утро, все в отчаянии. Какой шум они подняли — громкие рыдания, и горе, и ярость! По всему болоту раздавались выстрелы, и с озера тоже, много дней подряд; но они вернулись с пустыми руками. Рафаэль спрятался, и наблюдал, и ускользал из замка как можно незаметнее, и, разумеется, остальные мужчины не стали звать его с собой на болото.)
Отражение глаза, умноженное тысячекратно — в тысячу тысяч раз! — в одной-единственной капле воды. Глаза, отражающие глаза. Пруд был, разумеется, умопомрачительно сложнее, чем стрекозьи крылья; нежнее, чем сброшенный пергамент кожи лягушки-быка; бурлящий жизнью пуще, чем мальки-однодневки.
 
Он всегда ощущал присутствие Рафаэля, плескался вокруг его пальцев, со знанием дела, лаская, успокаивая. Глаза, глядящие в глаза, глядящие в глаза. Эти долгие летние дни, когда сама знойная пелена, казалось, погружена в дрему — и однако все кипит жизнью, как никогда, и что-то замышляет…
Отражения мух, комаров, колибри. Отражения голодных щук, что взмывают вертикально вверх под ватные подушечки водяных лилий.
Отражения, слишком неожиданные, слишком яркие — пунцовые, оливково-алые — красного кардинала с подругой, нарушающие безмятежность его мечтаний.
Если бы я мог опуститься на дно, если бы мог утонуть, если бы мог лечь головой на теплый ил, будь мои легкие способны вынести боль…
Терпение.
Неподвижность.
В смутном — словно подводном — мире многоцветных пляшущих теней кинотеатра «Риальто» они сидели, заняв целый ряд, как маленькие дети, в восторге от новой игрушки. (Недавно семья приобрела несколько центральных жилых кварталов в Рокленде, что находился дальше на западе, в округе Эдем. Среди прочей недвижимости был заброшенный кинотеатр с провисающей маркизой на входе и гигантским сводчатым, будто пещера, фойе, потолок которого, нежно-голубого, как яйцо малиновки, цвета, был усеян блестками, напоминая рыбью чешую.) Они ели подостывший маслянистый попкорн — их собственный, — горстями поглощали мятные леденцы и никак не могли угомониться, даже когда начался кино-журнал и экран заполнили эффектные кадры. Все это теперь принадлежит им, Бельфлёрам: дешевые пластиковые колонны, истертые ковры «в восточном духе» и длинные ряды кресел, уходящие под уклон к сцене; выцветший бордовый занавес, наползающие друг на друга складки бархата; причудливая, замызганная лепнина на потолке; и сам экран весь в нахлестах тонких, как нити, линий. Но что им не принадлежит, так это игра цветных теней на экране, и они наконец усаживаются и начинают смотреть; и вот уже их, как и остальных немногочисленных зрителей, увлекает загадочная история, которая переносится с кукурузных полей Среднего Запада то в некий тропический город, то в «Париж». Там была красивая героиня, правда, с несколько тяжеловатым лицом и платиновыми, тщательно уложенными волосами — настолько тщательно, что, на критический взгляд Рафаэля, скорее напоминала манекен. Она носила наряды, плотно облегающие грудь и даже плосковатый зад. А еще была девушка, ее младшая сестра, появившаяся лишь в нескольких сценах, в самом начале, а потом — под конец фильма, когда героиня возвращается к родной городок (но ненадолго, потому что ее усатый любовник, миллионер-пилот, преследует ее по всему континенту), и вот эта девушка — с открытым хорошеньким личиком и блестящими пшеничными волосами, приятным мелодичным голоском и скромной улыбкой — была настолько интереснее героини, настолько привлекательнее, что, стоило ей появиться в кадре, как внимание зрителей тут же приковывалось к экрану; это было безошибочное чувство. Столь небольшая роль, и все же — какая неотразимая актриса!
(Но когда Рафаэль наклонился к матери и спросил: «Это же Иоланда?» — Лили сделала вид, что не поняла. Не расслышала. «Это же Иоланда?» — повторил он, уже громче, и вся родня зашикала на него — мол, в зале чужие люди, в конце концов. Позже, когда зажегся свет и остальные зрители покинули зал, а Бельфлёры остались сидеть, словно находясь под сильным впечатлением, Рафаэль снова спросил про ту девушку, про Иоланду — ведь это, безусловно, была она, и Лили ответила слабым бесцветным голосом: «Нет, это не она. Мне тоже показалось так на секунду, но потом я присмотрелась. Думаю, я бы узнала собственную дочь». А Вида презрительно фыркнула и сказала: «Эта актриса красивая, а Иоланда нет — у нее был такой смешной нос». Альберт просто кашлянул, мол, какая забавная чушь, а Лея заметила, сжав руку Лили: «Твоей дочери должно быть не больше пятнадцати, а этой девушке — этой молодой женщине — никак не меньше двадцати. Она уже наверняка не раз побывала замужем». Гарт с Золотком, которые сидели через проход, держась за руки, хрустя арахисом из пакетика и хихикая, уверяли, что вообще не заметили никакой девушки: что вы говорите, актриса в фильме была похожа на бедную Иоланду?.. Нет, мы ничего такого не заметили.)