Сага о Бельфлёрах

Николас Фёр, теперь тридцатилетний, все еще неженатый, с непоколебимой репутацией отчаянного смельчака (в этом он переплюнул даже Гидеона — после того, как тот женился) был привлекательным мужчиной примерно одного роста с Гидеоном, с гладко выбритым лицом, курчавыми, пшеничного цвета волосами и широкими, слегка сутулыми плечами. У него была очаровательная манера — так считали все его друзья, — смеясь, запрокидывать голову, а смеялся он громко и от души. Он происходил из рода успешных фермеров — подобно своим соседям Бельфлёрам, они в свое время сколотили небольшое состояние на продаже древесины, а в середине XIX века Фёры — опять же, как и Бельфлёры — даже занимались добычей железной руды: в предгорьях были обнаружены обширные, но скудные месторождения. Фёры поселились здесь за несколько десятилетий до того, как Жан-Пьер пересек Атлантический океан, и продавали колонистам железо, из которого в 1757 году отлили знаменитую цепь. Ее протянули через наиболее узкий участок реки Нотога, у Форт-Ханны, чтобы препятствовать продвижению французских кораблей. («Цепь через реку? — Ни за что не поверю!» — говорил в детстве Гидеон, когда они с Николасом гуляли по берегу реки Нотога. Порой ему казалось, что в былые времена, задолго до его рождения и даже до рождения его отца, люди с такой легкостью шли на невероятные поступки, что идеи с поистине сказочной быстротой обретали реальное воплощение. Разве не бродили тогда повсюду опасные ирокезы, разве не совершали набеги с севера алгонкины — конечно, не эти угрюмые, сломленные полукровки, которые только и могут, что охотиться на беременных олених да ловить форель в почти пересохших ручьях; на них и поныне иногда натыкаешься в деревнях поблизости — лежат в пьяном оцепенении, в провонявшей рвотой одежде, а лица их почти непохожи на человеческие. Разве не поджидали тогда на каждом шагу огромные черные пантеры и серые волки, такие отчаянно голодные, что набрасывались даже на маленьких детей? Разве не жили тут койоты, и лесные коты, и медведи-гризли, и громадные чудища, которых наяву никто не видел, наполовину медведи, наполовину люди? Теперь единственным напоминанием о тех временах остались огромные болотные стервятники (иногда — правда, не в присутствии Бельфлёров — их называли бельфлёровыми), да и те, по слухам, переселились в самую глубь болота к северу от озера, и вот уже много лет никто не встречал их в окрестностях).
Перед скачкой Гидеон и Николас обменялись рукопожатием — они не виделись уже несколько месяцев — и, смущенно улыбаясь, перекинулись ничего не значащими фразами. В свое время у них был постоянный предмет для похабных насмешек — троюродный брат Николаса, Дентон Мортлок, надумавший жениться на чопорной старшей сестре Гидеона Эвелин. Будучи подростками, находясь во власти глумливых, непристойных мыслей, они глумились и передразнивали этих дородных флегматичных супругов, представляя эротические сцены между ними. Но ведь у Эвелин было уже трое детей — так, значит, все это было правдой? Сейчас Гидеон лишь пробормотал что-то о Мортлоках, уже собравшихся в ложе Бельфлёров у финишной прямой, Николас отпустил в ответ — машинально — грубоватую шутку, Гидеон рассмеялся — и внезапно стало ясно, что сказать им больше нечего. В другое время Николас непременно спросил бы о Лее, в которую, как трогательно считалось, был немного влюблен, однако присущее скачкам напряжение нарастало — казалось, оно пронизывает сам воздух. К тому же последние месяцы, когда Николас бывал у Бельфлёров, у него сложилось ощущение, будто Лея намеренно ведет себя… довольно странно? Грубо, бесстыдно выпячивая свою беременность? Бедняга Николас, посвящавший некогда свои мечты Лее Пим и ее телу, теперь в ее присутствии чувствовал дурноту и даже отвращение, а мечты его пришли в разлад с действительностью. В другое время Николас справился бы и о самочувствии матери и отца Гидеона, о Юэне, о близнецах, и об остальных домашних, но сегодня он выглядел рассеянным и встревоженным, что было ему несвойственно, — словно чувствовал, пожимая руку своему другу, как сильно тот желает его проигрыша.
 
Гидеон задумчиво погладил Маркуса по шее. Ему всегда нравился этот жеребец — год назад он хотел даже выкупить его у Николаса, а сейчас лошадь словно стала выше, чем запомнилось Гидеону, и мышцы на боках у нее налились. Красивый золотисто-гнедой жеребец с крупной асимметричной звездой на лбу и белыми пятнами на трех коленях. Под ладонью Гидеона Маркус задрожал и потянулся к нему мордой. Но Гидеон знал, что лучше ему поостеречься.
Он отступил и, исполняя ритуал прощания, сказал:
— Может, после скачек ты решишь его продать, — и улыбнулся, показывая, что шутит.
Николас фыркнул и рассмеялся. Его прищуренные серые глаза лучились весельем.
— Да, может, у тебя денег не хватит, — воскликнул он.
После этого друзья разошлись. Вот таким — знакомое слегка озадаченное лицо, рука, поднятая в шутливом предостережении, повторяющая прощальный жест самого Гидеона, — Николас Гидеону и запомнится…
Наконец, закончили седлать. «Вывести лошадей!» — разнеслось в раскаленном воздухе. Когда их повели к старту, зрители принялись выкрикивать: «Юпитер первый!», или: «Маркус первый!», или (потому что ставка была выгодной): «Ангелок первая!» Небо по-прежнему было ясным. Ветерок, дувший с утра, стих. Зрители вытягивали шеи, стараясь получше рассмотреть Гидеона на огромном молочно-белом жеребце, Николаса Фёра на гнедом, и худощавую серую в яблоках кобылу — сидевший на ней парнишка лет восемнадцати, не больше, беспокойно улыбался, глядя на орущую толпу, — и других дрожащих от возбуждения лошадей. Одна минута до старта. Тридцать секунд. И наконец, барабанная дробь. Лея, сидевшая, обхватив живот, в ложе Бельфлёров между близнецами и бабкой Корнелией (Делла, разумеется, присутствовать отказалась. Она долго и пристально буравила Лею взглядом, после чего едко проговорила: «Я знаю, что ты сделала, Лея, что вы с Хайрамом сделали, бедный дурачок Гидеон, я знаю, что ты сделала, и знаю, чего ты заслуживаешь»), равнодушно следила глазами за Маркусом, сразу же вырвавшимся вперед. Но Маркус вообще отличался стремительностью, он всегда был быстрым. За ним, заняв стратегически выгодную позицию, шла серая кобылка, а следом — Юпитер.
Лея бесстрастно наблюдала за дорожками. Она осталась сидеть, даже когда все остальные повскакивали с мест. Маркус, Ангелок… и Юпитер (который на ослепительно яркой дорожке под мощной фигурой своего наездника выглядел старше всех остальных лошадей)… А за Юпитером, догоняя его, — гнедой жеребец с темными, развевающимися гривой и хвостом и нетерпеливым всадником — неестественно согнувшись, тот припал к седлу и быстро нахлестывал свою лошадь.
Первую милю Маркус шел впереди, изящная серая кобылка, казалось, готова была в любой момент опередить его, Юпитер с гнедым жеребцом боролись за третье место, а остальные шли сзади; крики зрителей умолкали, а затем снова нарастали, с неистовостью истерии. Лея прикрыла глаза — и тут увидела лошадь Бельфлёров — ее лошадь, лошадь ее мужа, — несущуюся к финишу с развевающимися на ветру шелковой гривой и хвостом. Мы не можем проиграть, спокойно думала она. Дитя у нее под сердцем убедило ее в этом. Разрешило заглянуть в будущее, узнать. Мы не можем проиграть, увещевала она себя. Будущее уже существовало.
Открыв глаза, она оглядела беспокойную толпу и увидела, что теперь гнедой вырвался на третье место, большой белый конь, которому явно приходилось нелегко, шел следом… — а резвая кобылка обогнала самого Маркуса. (Конечно, Юпитер вынослив и способен продержаться дольше остальных. Но и Маркус — лошадь сильная и бежит сегодня лучше, чем когда-либо, он вырвался вперед еще на старте. Какие, наверное, сейчас страсти бушуют на душе у Николаса! Но нет, обойти Гидеона — об этом он пусть даже не мечтает.) Близнецы встали на сиденья, даже Корнелия поднялась с места, бормоча что-то под нос. Дети Юэна отчаянно вопили: «Давай! Давай! Давай!» Лея вздрогнула — то ли от криков, то ли от внезапного едва заметного покалыванья в животе — и подумала: Бельфлёры должны вести себя с достоинством, на них обращены взгляды всех вокруг. Но нет, даже дед Ноэль кричал и тряс кулаками. Его изборожденное морщинами лицо покраснело, на лбу вздулись похожие на червей вены; на памяти Леи он еще никогда не бывал таким разъяренным. Элегантный костюм из белого льна с жилетом в горошек и галстуком, который родственники уговорили его надеть, теперь висел на нем тряпкой, словно за эти короткие минуты со старика сошло несколько фунтов. Мы не можем проиграть, — хотела успокоить его Лея, — поэтому поберегите себя, не изводите себя так, ваш сын вас не разочарует!